Неточные совпадения
Карнеев учился с ним в одной гимназии, но
был старше его года на четыре, так что в то время, когда Николай Леопольдович перешел в четвертый класс, Карнеев кончил курс первым учеником с золотой медалью и
был награжден на акте массою
книг, купленных по подписке учителями гимназии.
По выходе же из этого пансиона, княжна Маргарита Дмитриевна засела за
книги — пополнять недостатки, по ее мнению, пансионского образования, а затем укатила в Москву и Петербург, где
была на каких-то высших курсах.
Первая видимо предназначалась для кабинета и классной, так как в одном углу стоял школьный пюпитр и шкаф с
книгами, по стенам
была развешены географические карты и учебные картины, а вторая — для спальни.
Николай Леопольдович почтительно поклонился и мельком взглянул на лежащую на коленях княжны
книгу — это
была «Логика» Милля, с примечаниями Чернышевского.
На другой день после приезда, он
было засадил его утром за
книги, но в классную явился князь Александр Павлович.
В углу, между окнами, стоял косяком большой письменный стол на шкафчиках. Он
был завален
книгами и тетрадями. Посредине лежала какая-то неоконченная рукопись.
Судя по его настоящему внешнему виду, можно
было сразу догадаться, что за ним не сидели давно. Довольно густой слой пыли на
книгах и неоконченной рукописи указывал, что к ним не прикасались, по крайней мере, несколько дней.
Роскошная приемная и громадный кабинет, уставленный шкафами с законами и юридической библиотекой и столом, заваленным
книгами и бумагами, должны
были производить подавляющее впечатление на клиентов.
Он привез ему письмо от одного из знакомых Шатову профессоров медицинского факультета и
книгу, завернутую в газетную бумагу. Профессор рекомендовал ему г. Зингирева (такова
была фамилия гостя) и поручал вниманию Антона Михайловича свой недавно вышедший из печати труд по какому-то медицинскому вопросу. Гость вскоре откланялся.
По его уходе Шатов взял принесенную им
книгу и вдруг он прочел, явственно прочел в одном из столбцов газеты, в которую она
была завернута: княжна Маргарита Шестова.
Он
был холост, ненавидел женщин, и время своего довольно обширного досуга посвящал исключительно чтению
книг духовного содержания, которые читал вслух своему отцу.
Александра Яковлевна Гаринова сидела с
книгой в руках на задней террасе шестовского дома, когда до нее донесся шум подъехавшего к крыльцу экипажа, а через несколько минут вошедший на террасу лакей доложил ей о прибытии Николая Леопольдовича Гиршфельда, за которым
была послана на станцию, по его телеграмме, коляска.
Она опустила
книгу на колени и повернула к нему голову. В этом движении
было столько неподдельного достоинства, что выражение насмешки быстро исчезло с его лица и он почтительно проговорил...
При входе Гиршфельда, из-за огромного, стоящего посреди комнаты, письменного стола, поднялась высокая фигура хозяина, прервавшего, видимо, какую-то письменную работу, так как стол
был буквально завален бумагами и конторскими
книгами, а посередине лежала неоконченная рукопись.
Официально заниматься адвокатурой ему
было запрещено давно, но он не унывал, а вел себе дела под сурдинку, прикрываясь именем то того, то другого частного и даже присяжного поверенного, для которых он
был нужным человеком, изображая из себя живую, ходячую
книгу законов и кассационных решений.
Илья Иванович иногда возьмет и книгу в руки — ему все равно, какую-нибудь. Он и не подозревал в чтении существенной потребности, а считал его роскошью, таким делом, без которого легко и обойтись можно, так точно, как можно иметь картину на стене, можно и не иметь, можно пойти прогуляться, можно и не пойти: от этого ему все равно, какая бы ни
была книга; он смотрел на нее, как на вещь, назначенную для развлечения, от скуки и от нечего делать.
Неточные совпадения
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. // Всё
было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные
книги не глядел.
Воображаясь героиней // Своих возлюбленных творцов, // Кларисой, Юлией, Дельфиной, // Татьяна в тишине лесов // Одна с опасной
книгой бродит, // Она в ней ищет и находит // Свой тайный жар, свои мечты, // Плоды сердечной полноты, // Вздыхает и, себе присвоя // Чужой восторг, чужую грусть, // В забвенье шепчет наизусть // Письмо для милого героя… // Но наш герой, кто б ни
был он, // Уж верно
был не Грандисон.
Но та, сестры не замечая, // В постеле с
книгою лежит, // За листом лист перебирая, // И ничего не говорит. // Хоть не являла
книга эта // Ни сладких вымыслов поэта, // Ни мудрых истин, ни картин, // Но ни Виргилий, ни Расин, // Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека, // Ни даже Дамских Мод Журнал // Так никого не занимал: // То
был, друзья, Мартын Задека, // Глава халдейских мудрецов, // Гадатель, толкователь снов.
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли всё; // Она влюблялася в обманы // И Ричардсона и Руссо. // Отец ее
был добрый малый, // В прошедшем веке запоздалый; // Но в
книгах не видал вреда; // Он, не читая никогда, // Их почитал пустой игрушкой // И не заботился о том, // Какой у дочки тайный том // Дремал до утра под подушкой. // Жена ж его
была сама // От Ричардсона без ума.
Татьяна с ключницей простилась // За воротами. Через день // Уж утром рано вновь явилась // Она в оставленную сень, // И в молчаливом кабинете, // Забыв на время всё на свете, // Осталась наконец одна, // И долго плакала она. // Потом за
книги принялася. // Сперва ей
было не до них, // Но показался выбор их // Ей странен. Чтенью предалася // Татьяна жадною душой; // И ей открылся мир иной.