Граф Алексей Андреевич любил его и ласкал, не раз он сиживал у него на коленях, но Миша дичился и боялся его, всеми силами стараясь избегать, особенно после той сцены, памятной, вероятно, читателю, когда граф
чуть было не ударил ногой в лицо лежавшую у его ног Настасью Федоровну, которую ребенок считал своею матерью.
Неточные совпадения
— Здравствуйте! Вы к нам? —
чуть слышно добавила она, и, казалось, еще более покраснела, если это только
было возможно, от этой, видимо, с усилием вымолвленной лжи.
Эти таборы покрывали почти весь склон берега, где дымились самовары, кипели кофейники, распространявшие на изрядное пространство запах жженого цикория, и где
было разливное море пенящегося пива, в те благословенные времена общей дешевизны продававшегося
чуть ли не за три копейки медью бутылка.
Из всех рассказов о Настасье можно с достоверностью сказать разве только то, что она
была крестьянка, приобретенная Аракчеевым путем покупки, и вовсе не
была замужем. По словам Н. Отто, отец Настасьи, Федор Минкин,
чуть ли не цыган родом,
был кучером.
Однако медлить
было нельзя, а приехавший брат
чуть не с рыданиями умолял пощадить его.
На портрете
была изображена красивая полная шатенка, с необычайно добрым выражением карих глаз, и с
чуть заметными складочками у красивых губ, указывающих на сильную волю — это
была покойная мать Николая Павловича Зарудина, умершая, когда он еще
был в корпусе, но память о которой
была жива в его душе, и он с особою ясностью именно теперь припомнил ее мягкий грудной голос, похожий на голос Талечки, и ее нежную, теплую, ласкающую руку.
— Да я разве говорю, чтобы уживаться. Отойти, отстраниться… Граф вас, конечно, обеспечит. Еще как заживем мы с вами, в любви да согласии, без обмана, не за углом, а в явь перед всем народом, в церкви целоваться
будем… — опрокидывая для храбрости
чуть не четвертый стакан вина, уже с явной ядовитой насмешкой проговорил Воскресенский.
Но в последнем случае она не всецело подчинялась распоряжениям графа и тайком продолжала оказывать добро обращающимся к ней, — посредником между просителями и ее сиятельством
был чуть не молившийся на молодую графиню камердинер графа Степан Васильев.
— А потом в Питере граф запропастился, вас, ваше сиятельство, увидал, присватался… уж не до меня и не до сынишки ему
было… —
чуть не со слезами в голосе ответила Настасья.
По делу об убийстве Настасьи Минкиной и розыске виновных, каковыми граф считал
чуть ли не все Грузино, наряжено
было строгое следствие.
О чем думала несчастная, осиротевшая мать? Теперь, когда лежавший перед ней человек,
чуть не поплатившийся за ее дочь жизнью,
был на пути к выздоровлению, мысли старухи Хвостовой, естественно, обратились к «погибшей» дочери.
Был первый час дня. Петра Валерьяновича не
было дома, он куда-то уехал по делам. Ольга Николаевна сводила счеты в кабинете, а Екатерина Петровна сидела в угловой гостиной за пяльцами. Она вышивала мужу туфли и, надо сознаться, что вышивала не очень прилежно, так как работа
была начата
чуть ли не с первой недели после их брака.
От приходивших к Василию Васильевичу преданных ему поселян последний узнал, что они ожидают только своих депутатов, и
чуть что, хотят затевать вторичный бунт, и тогда всем остальным «господам» беда
будет.
— По правде сказать, и об этом разговор
был, кричат, словом, чтобы и корня не
было! Мы уж их уговаривали: за что нашего командира убивать? Тут и другие сказали: ведь, дескать,
чуть что, и он от нас не уйдет, как гость сидит, — приди и бери!
— Я ему
чуть в буркалы его охальные не плюнул, чтобы не повадно ему
было сплетать несуразные сплетки. «В Тихвин наша барыня уехала, на богомолье, а ты не весть что зря языком болтаешь, охальник, право, охальник…» — сказал я ему, а он мне в ответ: «И Богу молиться, чай, с милым дружком сподручнее, чем с калекою мужем сидьмя сидеть…» Бросился я
было к нему, чтобы оттаскать за волосы за такие речи, да увертлив, подлец, убег…
Это
было чуть ли не на второй день отъезда Екатерины Петровны.
— Как же так вдруг решился?.. — начал было говорить Василий, озадаченный не на шутку таким решеньем, и
чуть было не прибавил: «И еще замыслил ехать с человеком, которого видишь в первый раз, который, может быть, и дрянь, и черт знает что!» И, полный недоверия, стал он рассматривать искоса Чичикова и увидел, что он держался необыкновенно прилично, сохраняя все то же приятное наклоненье головы несколько набок и почтительно-приветное выражение в лице, так что никак нельзя было узнать, какого роду был Чичиков.
Мартышка, в Зеркале увидя образ свой, // Тихохонько Медведя толк ногой: // «Смотри-ка», говорит: «кум милый мой! // Что́ это там за рожа? // Какие у неё ужимки и прыжки! // Я удавилась бы с тоски, // Когда бы на неё хоть
чуть была похожа. // А, ведь, признайся, есть // Из кумушек моих таких кривляк пять-шесть: // Я даже их могу по пальцам перечесть». — // «Чем кумушек считать трудиться, // Не лучше ль на себя, кума, оборотиться?» // Ей Мишка отвечал. // Но Мишенькин совет лишь попусту пропал.
Неточные совпадения
В красавиц он уж не влюблялся, // А волочился как-нибудь; // Откажут — мигом утешался; // Изменят — рад
был отдохнуть. // Он их искал без упоенья, // А оставлял без сожаленья, //
Чуть помня их любовь и злость. // Так точно равнодушный гость // На вист вечерний приезжает, // Садится; кончилась игра: // Он уезжает со двора, // Спокойно дома засыпает // И сам не знает поутру, // Куда поедет ввечеру.
И скоро звонкий голос Оли // В семействе Лариных умолк. // Улан, своей невольник доли, //
Был должен ехать с нею в полк. // Слезами горько обливаясь, // Старушка, с дочерью прощаясь, // Казалось,
чуть жива
была, // Но Таня плакать не могла; // Лишь смертной бледностью покрылось // Ее печальное лицо. // Когда все вышли на крыльцо, // И всё, прощаясь, суетилось // Вокруг кареты молодых, // Татьяна проводила их.
Освободясь от пробки влажной, // Бутылка хлопнула; вино // Шипит; и вот с осанкой важной, // Куплетом мучимый давно, // Трике встает; пред ним собранье // Хранит глубокое молчанье. // Татьяна
чуть жива; Трике, // К ней обратясь с листком в руке, // Запел, фальшивя. Плески, клики // Его приветствуют. Она // Певцу присесть принуждена; // Поэт же скромный, хоть великий, // Ее здоровье первый
пьет // И ей куплет передает.
Чуть отрок, Ольгою плененный, // Сердечных мук еще не знав, // Он
был свидетель умиленный // Ее младенческих забав; // В тени хранительной дубравы // Он разделял ее забавы, // И детям прочили венцы // Друзья-соседи, их отцы. // В глуши, под сению смиренной, // Невинной прелести полна, // В глазах родителей, она // Цвела как ландыш потаенный, // Не знаемый в траве глухой // Ни мотыльками, ни пчелой.
Как он, она
была одета // Всегда по моде и к лицу; // Но, не спросясь ее совета, // Девицу повезли к венцу. // И, чтоб ее рассеять горе, // Разумный муж уехал вскоре // В свою деревню, где она, // Бог знает кем окружена, // Рвалась и плакала сначала, // С супругом
чуть не развелась; // Потом хозяйством занялась, // Привыкла и довольна стала. // Привычка свыше нам дана: // Замена счастию она.