Неточные совпадения
«И с
чего это с ней так вдруг? — пронеслось в голове Натальи Федоровны. — Ходили мы с ней обнявшись по комнате, о том, о сем разговаривали, заговорили о Николае Павловиче, сказала я,
что он, по-моему, умный человек, и вдруг… схватила она меня
что есть силы за плечи, усадила на стул,
упала предо мною на колени и ни с того, ни с сего зарыдала…»
Маменькин сынок
попал сразу в суровую школу последнего, и хотя она принесла ему пользу, выработав из него образцового служаку, но оставила в его душе такую горечь,
что он возненавидел и Клейнмихеля, и Аракчеева.
А тут еще
напасть, Петр Андреевич объявил мне,
что назавтра граф приказал привести меня к нему обедать.
— Катя… Катя… опомнись,
что ты говоришь! — хотела было тоже встать Наталья Федоровна с кресла, но бессильно снова
упала в него, истерически зарыдав.
А в августе, в сентябре, мы это все дело оборудуем… — прибавил Павел Кириллович ободряющим тоном, видя,
что сын окончательно
упал духом…
— Бог ее ведает, откуда она проявилась такая, только не из нашего места была, а дальняя, откуда-то вишь из-за Москвы. В своем месте, как сказывают, спервоначалу просто овчаркой была, овец, значит,
пасла; а опосля, как граф ее купил, так туман на него напустила и в такую силу
попала,
что и не приведи Господи.
«Еще насмехается, за
что же, за
что?» — пронеслось в его голове, и он в изнеможении скорее
упал, нежели сел в кресло. Вся кровь прилила ему к голове, перед глазами запрыгали какие-то зеленые круги. Мысль,
что пригласительный билет прислала ему его Талечка — счастливая невеста другого, жгла ему мозг, лишала сознания.
—
Спи и ни о
чем не думай… Думами ничего не переделаешь… а будущее — дело Бога!..
Чисто выбритое лицо с правильными чертами могло бы назваться красивым, если бы не носило выражения какой-то слащавой приниженности,
что не могло уничтожить даже деланное напускное ухарство вошедшего, обстриженные кудри светло-каштановых волос выбивались из-под шапки и
падали на белый небольшой лоб.
Егор Егорович положительно
упал с неба на землю, и, странное дело, несмотря на то,
что он только
что пришел к решению всеми силами и средствами избегать этой обольстительно красивой, но могущей погубить его женщины, наступившее так быстро разочарование в его сладких, хотя и опасных мечтах, как-то особенно неожиданно тяжело отозвалось в его душе.
Екатерина Петровна Бахметьева лежала в постели, но не
спала, она, впрочем, только
что успела лечь, так как не более получаса тому назад от нее вышел граф Алексей Андреевич. На ее губах еще горели его поцелуи, в ушах раздавались его клятвы и уверения.
На него
напала смелость отчаяния. Он с ужасом думал,
что вот сейчас промчатся эти чудесные мгновения, когда она, его бывшая Талечка, здесь, рядом с ним. Он глядит в ее дивные глаза, он чувствует ее дыхание.
Восторженный прием, оказанный ему французами при его вступлении в Париж, наглядно доказал,
что эти последние сами вздохнули свободнее, когда их «железный вождь», увлекший их, подобно стихийной силе, заманчивой, но не сбыточной перспективой завоевания мира,
пал от «роковой улыбки» и мановения руки «русского витязя» — говоря словами другого бессмертного поэта.
С ней вдруг сделался сильный истерический припадок. Она хохотала, прерывая хохот рыданиями, и
упала на руки Василия, который бережно опустил ее на траву, сам не зная
что делать.
—
Что,
спит? — спросил он сестру, поджидавшую его у флигеля Минкиной.
— Вася, Василий! Пощади меня! Ведь тебе я ничего не сделала худого, — проговорила Настасья Федоровна. Она сделала усилие вскочить с кровати, но
упала на пол. Левой рукой она так крепко схватила за ноги убийцу,
что тот
упал на нее, нанося ей раны ножом куда
попало.
«Ишь, дрыхнет, — пронеслось в его голове, — вот
что значит иметь светлое прошлое и светлое будущее… я давно не
спал так. Будущее, — повторил он мысленно, — впрочем, он не знает этого будущего, даже очень близкого, и хорошо,
что не знает, пусть
спит, скоро так заснет,
что не проснется».
Близость этих живых существ как-то успокоила его, но от быстрого бега он так устал,
что должен был обеими руками схватиться за бричку, чтобы не
упасть — у него подкашивались ноги.
Сон был так крепок,
что Сергей Дмитриевич несколько минут не мог прийти в себя и сообразить, где он и
что с ним. Его взгляд
упал на сверток одежды Зыбина, на котором он
спал.
Для нашего героя оно заключалось в том,
что ему приходилось оставаться одному, и
что за днем обыкновенно следовала ночь, которая дана для того, чтобы
спать, а
спать он не мог — мертвые глаза тотчас же появлялись перед ним, как только он ночью оставался один.
Новость и неизвестность его положения, огромный храм с иконостасом, украшенный щедро золотом и драгоценными каменьями, на которых играл свет восковых свечей и лампад, поражающее пение, стройный ряд монахов в черной одежде, торжественное спокойствие, с каким они молились Богу — словом, вся святость места ясно говорила за себя и невольно заставляла
пасть во прах и молиться усердно. Несмотря на то,
что вечерня продолжалась часа три, Михаил Андреевич не почувствовал ни утомления, ни усталости.
Он вернулся назад и, встретившись с отцом Кифой, пошел к нему. Самовар уже кипел на столе, когда они вошли в келью. Вечер прошел скоро, тем более,
что легли
спать часов в десять.
Николай Павлович почувствовал,
что у него подкашиваются ноги и поспешил сесть, чтобы не
упасть. Глаза его застилали слезы, и он едва мог прочесть письма, в которых князь Волконский и барон Дибич отдавали подробный отчет о болезни императора, не скрывая,
что врачи не надеялись более спасти его, если только не совершится чудо. Волконский, впрочем, в конце письма намекал,
что, может быть, не вся надежда потеряна.
— Как он
попал сюда! И в таком виде? Я слышал,
что он убит! — послышались догадки.
—
Что…о…о! — вскочил граф со стула, но тотчас бессильно
упал на него и задумался.
— Да кое-как я ее опять успокоила, ребеночка она сама уложила на диван, с полгода ему, не более — девочка, крикнул он, да так пронзительно,
что сердце у меня захолодело… она его к груди, да, видно, молока совсем нет, еще пуще кричать стал… смастерила я ему соску, подушек принесла,
спать вместе с ней уложила его, соску взял и забылся, заснул, видимо, в тепле-то пригревшись… Самоварчик я соорудила и чайком стала мою путницу поить… И порассказала она мне всю свою судьбу горемычную… Зыбина она по фамилии…
На нее даже на минуту
напало раскаяние,
что она пришла сюда, — так невыносимо тяжело было созерцание этой страдалицы, — но это было только на минуту.
Николай Павлович, несколько успокоившись и усевшись в кресло, рассказал им,
что идя к ним, они с Кудриным проходили по Кузнецкому мосту; вдруг у одного из магазинов остановились парные сани и из них вышла молодая дама, которая и прошла мимо них в магазин. Эту даму Николай Павлович разглядел очень пристально, так как свет из окон магазина
падал прямо на ее лицо и готов прозакладывать голову,
что это была не кто иная, как Екатерина Петровна Бахметьева.
Она помнит,
что при неожиданном появлении этих людей она вскочила, выронила книгу. Книга
упала на пол корешком и раскрылась.
У Екатерины Петровны как тогда, так и теперь
упало сердце: она поняла,
что ей расставлена западня,
что она во власти этих людей… Она бессильно опустилась в кресло.
Но один из унтер-офицеров роты Хрущева толкнул его так,
что тот
упал.
Его повалили возле убитых, затем начали допрашивать и бить
чем ни
попало по груди, по лицу, по животу, пока не забили до смерти.
Когда его стыдили и говорили, как он мог поддаться женщинам, то он говорил,
что на стороне врагов его перевес был слишком великим,
что на него
напали тридцать женщин, а он был один.
Надо сделать все, чтобы этот меч не
упал и не отравил и так оставшиеся на счету дни несчастного человека, пожертвовавшего для нее всем,
чем может жертвовать мужчина.
Неточные совпадения
Бывало, льстивый голос света // В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях
попадал, // И то сказать,
что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье // Он отличился, смело в грязь // С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
Но, шумом бала утомленный, // И утро в полночь обратя, // Спокойно
спит в тени блаженной // Забав и роскоши дитя. // Проснется зá полдень, и снова // До утра жизнь его готова, // Однообразна и пестра, // И завтра то же,
что вчера. // Но был ли счастлив мой Евгений, // Свободный, в цвете лучших лет, // Среди блистательных побед, // Среди вседневных наслаждений? // Вотще ли был он средь пиров // Неосторожен и здоров?
Стихи на случай сохранились; // Я их имею; вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые дни? //
Что день грядущий мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, // В глубокой мгле таится он. // Нет нужды; прав судьбы закон. //
Паду ли я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения и сна // Приходит час определенный; // Благословен и день забот, // Благословен и тьмы приход!
Хотя мы знаем,
что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из
опалы исключил: // Певца Гяура и Жуана // Да с ним еще два-три романа, // В которых отразился век // И современный человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
Уж темно: в санки он садится. // «
Пади,
пади!» — раздался крик; // Морозной пылью серебрится // Его бобровый воротник. // К Talon помчался: он уверен, //
Что там уж ждет его Каверин. // Вошел: и пробка в потолок, // Вина кометы брызнул ток; // Пред ним roast-beef окровавленный // И трюфли, роскошь юных лет, // Французской кухни лучший цвет, // И Страсбурга пирог нетленный // Меж сыром лимбургским живым // И ананасом золотым.