Неточные совпадения
— И вечно ты, мать, с экивоками и разными придворными штуками, — с раздражением в голосе отвечал он. — Знаешь ведь,
что не люблю я этого, не первый год живем. «Отвадить по-деликатному или матери сказать», — передразнил он жену. —
Ни то,
ни другое, потому
что все это будет иметь вид,
что мы боимся, как
бы дочернего жениха из рук не выпустить, ловлей его пахнет, а это куда не хорошо… Так-то, мать, ты это и сообрази… Катя-то у нас?
— Ничуть… Во-первых, положение твое,
что все то разумно,
что существует, касается только существующего в природе, а не созданного людьми и их отношениями; в последнем случае в большинстве только и существует неразумное, а во-вторых, в каких
бы обстоятельствах человек
ни очутился, он не имеет никакого права посягать на то,
что ему не принадлежит.
— Это ты, Настасья, оставь, кутейники народ умный, трудовой да старательный, вон Сперанский тоже из кутейников, а я
бы сам много дал, чтобы иметь четверть ума его… А тебя я сравнил с ним не в умаление, а в похвалу, потому
что как ты мне
ни предана, как
ни рассудительна, а все баба…
— Вижу, матушка, ваше сиятельство,
что нет в вас
ни на столько хитрости, — Минкина показала на кончик мизинца своей правой руки. — Хорошо, значит, я сделала,
что поспешила предстать перед ваши ясные очи, пока люди обо мне вам
ни весть
чего наговорить не успели… Все равно, не нынче-завтра узнали
бы вы, кто здесь до вас восемь лет царил да властвовал, кого и сейчас в Грузине, в Питере, да и по всей Россее называют графинею…
— Может, вы думаете, ваше сиятельство,
что я полоумная… Не бойтесь, в полном рассудке, хотя за последнее время вся исстрадалась я да измучилась, но видно родилась я такая крепкоголовая… Простите меня, ваше сиятельство, окаянную, поведаю я вам тайну великую, все равно от людей услыхали
бы, бремя с души своей сниму тяжелое… Слушайте, как на духу,
ни словечка не солгу я вам…
От графини не укрылось это изменение в отношении к ней ее мужа, но не в ее натуре было оправдываться, она считала себя выше взводимой на нее кем
бы то
ни было клеветы, тем более ее бывшей подругой, о
чем она тотчас же догадалась.
Видя,
что государь слишком расстроен, Аракчеев
ни слова не ответил ему, но решился обратиться к императрице Елизавете Алексеевне и упросил ее убедить ее венценосного супруга подождать до зимы. Биньон говорит, будто
бы они на коленях умоляли государя не заключать мира, и он согласился.
Граф прекратил допросы, но все это показалось ему настолько подозрительным,
что он решил во
что бы то
ни стало обнаружить истину.
Перевести сына в гвардию,
чего бы она легко могла достигнуть, она не хотела, помня завет покойного мужа,
ни за
что не желавшего, чтобы его сын был в этой не военной, а придворной службе, как называл Валериан Павлович, и сам бывший гвардеец, службу в гвардии.
«Он откажет, и
что тогда? Перенести такое унижение… нет,
ни за
что… Но если
бы даже не отказал, если
бы это было в его средствах, — Сергей Дмитриевич был уверен,
что Зыбин не откажет ему в
чем может, — то быть всю жизнь ему обязанным, считать себя облагодетельствованным — это невыносимо. Но если
бы даже допустить и это, уплата долгов не очистит его в Петербурге — имя Талицкого слишком скомпрометировано, Талицкий не должен существовать… одна смерть может дать ему спокойствие… смерть».
«Вот оно,
что значит убить… — мелькали в его голове отрывочные мысли. — Убить легко!.. Вот я и убил… Но зачем убил? Зачем?.. Вот тут-то и начинается самое страшное… Надо, во-первых, достать его бумажник, документы, кошелек, все ценное, все пригодится… Документы… Да за этим я и убил! — вдруг как
бы только вспомнил он. — Во-вторых, надо его убрать с дороги. А для этого надо опять идти к нему. К нему.
Ни за
что!.. Это-то и есть самое страшное».
Государь показывал вид,
что не замечает болезни императрицы; он
ни с кем не говорил об этом и силился казаться перед ней спокойным и даже веселым. Но наедине он предавался своим мрачным предчувствиям и иногда впадал как
бы в отчаяние.
Вследствие этого князь Волконский считал нужным уведомить великого князя Константина Павловича,
что его августейший брат умер, не произнося
ни единого слова, которое
бы выражало волю, или даже желание относительно наследования престола.
— О, моя матушка! — восторженно воскликнула великая княгиня. — Не мы желали этого; ты знаешь,
что мы гораздо лучше предпочли
бы не менять
ни своего положения,
ни образа жизни! Дай Бог, чтобы и на троне было счастье…
Граф Алексей Андреевич хорошо понимал причину этих выходок своей любимицы. Он, умудренный житейским опытом, ясно видел,
что Татьяну Борисовну пора выдавать замуж, но во
что бы то
ни стало старался отогнать эту для него неприятную мысль, опровергая это внутреннее свое сознание чисто деланными искусственными рассуждениями и убеждениями самого себя вопреки действительного положения дела,
что «Танюша еще совсем ребенок».
— Вот
бы вам, королева моя аметистовая, быть графинею, не чета вы настоящей графине Наталье Федоровне — кожа ведь да кости одни,
ни подставной — нашей Настасьи… И будете, бриллиантовая, будете, чует мое старушечье сердце,
что будете…
— Мы видим из речей ваших, — перебили его поселяне, —
что вы еще ничего не знаете и имеете простую душу; посмотрите, как нас морят; в магазине, верно, весь хлеб отравлен; нет места, где
бы не было положено яду. Страшно подойти к колодцам; куда
ни пойдешь, везде думай о смерти — и от кого? От начальников, ведь нам все открыл Богоявленский.
— Итак, если вы имеете ко мне какое-либо доверие, то клянусь вам,
что ничего,
ни о какой отраве никогда я не слыхал, да и с какой стати была
бы подписка отравить вас? Не было
бы подчиненных, не было
бы нужды и в начальниках.
Неточные совпадения
Кто б
ни был ты, о мой читатель, // Друг, недруг, я хочу с тобой // Расстаться нынче как приятель. // Прости.
Чего бы ты за мной // Здесь
ни искал в строфах небрежных, // Воспоминаний ли мятежных, // Отдохновенья ль от трудов, // Живых картин, иль острых слов, // Иль грамматических ошибок, // Дай Бог, чтоб в этой книжке ты // Для развлеченья, для мечты, // Для сердца, для журнальных сшибок // Хотя крупицу мог найти. // За сим расстанемся, прости!
А
что? Да так. Я усыпляю // Пустые, черные мечты; // Я только в скобках замечаю, //
Что нет презренной клеветы, // На чердаке вралем рожденной // И светской чернью ободренной, //
Что нет нелепицы такой, //
Ни эпиграммы площадной, // Которой
бы ваш друг с улыбкой, // В кругу порядочных людей, // Без всякой злобы и затей, // Не повторил стократ ошибкой; // А впрочем, он за вас горой: // Он вас так любит… как родной!
Он был недоволен поведением Собакевича. Все-таки, как
бы то
ни было, человек знакомый, и у губернатора, и у полицеймейстера видались, а поступил как
бы совершенно чужой, за дрянь взял деньги! Когда бричка выехала со двора, он оглянулся назад и увидел,
что Собакевич все еще стоял на крыльце и, как казалось, приглядывался, желая знать, куда гость поедет.
— А ей-богу, так! Ведь у меня
что год, то бегают. Народ-то больно прожорлив, от праздности завел привычку трескать, а у меня есть и самому нечего… А уж я
бы за них
что ни дай взял
бы. Так посоветуйте вашему приятелю-то: отыщись ведь только десяток, так вот уж у него славная деньга. Ведь ревизская душа стóит в пятистах рублях.
—
Что ж могу я сделать? Я должен воевать с законом. Положим, если
бы я даже и решился на это, но ведь князь справедлив, — он
ни за
что не отступит.