Неточные совпадения
Дом этот
был в то время
так же известен в Петербурге,
как и Зимний дворец.
Он
был сын любимого слуги покойного отца графа Алексея Андреевича — мать графа
была еще жива — Василия. Оставшись после смерти отца, горько оплаканного барином, круглым сиротою,
так как его мать умерла вскоре после родов, он
был взят в барский дом за товарища к молодому барчонку-первенцу, которому,
как и ему, шел тогда второй год.
Андрей Андреевич поручил жене заботиться о нем,
как о сыне,
так что Елизавета Андреевна мыла зачастую обоих ребят в одном корыте, хотя подчас это свое слепое повиновение мужу вымещала на дворовом мальчишке и ему весьма часто приходилось переносить довольно чувствительные щипки барыни, которая, по воле мужа, должна
была разделять для чужого ребенка материнские заботы.
У противоположной стены стояли знамена.
Так как граф
был шефом полка его имени, то и знамена находились в его доме, а у дома, вследствие этого, стоял всегда почетный караул.
На 6-й линии Васильевского острова, далеко в то время не оживленного, а, напротив, заселенного весьма мало сравнительно с остальными частями Петербурга, стоял одноэтажный, выкрашенный в темно-коричневую краску, деревянный домик, который до сих пор помнят старожилы,
так как он не особенно давно
был заменен четырехэтажным каменным домом новейшего типа, разобранным вследствие его ветхости по приказанию полицейской власти.
Несколько лет,
как уверяют, он стоял заколоченным,
так как не находилось покупателя на место, а самый дом
был предназначен к слому.
С кончиною Петра I многое начатое им осталось неоконченным. Его преемники, Екатерина I и Петр II, ничего не сделали для Петербурга. Петр II думал даже столицу перевести снова в Москву,
как размышлял это и сын Петра I — Алексей,
так трагически окончивший свои дни. В непродолжительное царствование Петра II Петербург особенно запустел, и на Васильевском острове, который тогда называли Преображенским, многие каменные дома
были брошены неоконченными и стояли без крыш и потолков.
Она же
была первая в ходатайстве перед матерью о помощи
как своим,
так и чужим людям, впавшим в ту или другую беду, в то или другое несчастье.
Из этих книг молодая девушка не могла почерпнуть ни малейшего знания жизни, не могла она почерпнуть их и из бесед со своей воспитательницей, идеалисткой чистейшей воды, а лишь вынесла несомненную склонность к мистицизму, идею о сладости героических самопожертвований,
так как любимыми героинями m-lle Дюран
были, с одной стороны, Иоанна Д'Арк, а с другой — героиня современных событий во Франции, «святая мученица» —
как называла ее Леонтина Робертовна — Шарлотта Корде.
— Влюбилась девка,
как кошка,
так на него свои глазища и пялит, а он на нее, сердечную, нуль внимания, нашу
так и
ест глазами, — сообщала она свои соображения Федору Николаевичу.
— И вечно ты, мать, с экивоками и разными придворными штуками, — с раздражением в голосе отвечал он. — Знаешь ведь, что не люблю я этого, не первый год живем. «Отвадить по-деликатному или матери сказать», — передразнил он жену. — Ни то, ни другое, потому что все это
будет иметь вид, что мы боимся,
как бы дочернего жениха из рук не выпустить, ловлей его пахнет, а это куда не хорошо… Так-то, мать, ты это и сообрази… Катя-то у нас?
Я
была права, сказав ей, что
так как она я не люблю его!
Это
был человек лет под сорок, давно уже тянувший служебную лямку, но, несмотря на свою долголетнюю службу, на раны и на все оказываемые им отличия, не получал никаких наград и все оставался в чине капитана; сколько его начальство ни представляло к наградам, ничего не выходило; через все инстанции представления проходили благополучно, но
как до Петербурга дойдут,
так без всяких последствий и застрянут.
Наконец, капитана это вывело из терпения и он решился ехать в Петербург к Аракчееву и, несмотря на весь ужас, им внушаемый, — вести о его строгости, с чисто восточными прикрасами, достигали далеких кавказских гор, — объясниться с ним и спросить, за что он его преследует,
так как капитан почему-то
был убежден, что все невзгоды на него нисходят от Аракчеева.
Сказано — сделано; взял капитан отпуск и уехал; но
так как в то время пути сообщения
были не теперешние и
так как капитан по кавказской привычке любил хорошенько
выпить, то ехал он довольно долго с остановками и отдыхами.
Когда подали шампанское, граф рассказал,
как, по его ошибке, капитан
был обходим множество раз разными чинами и наградами, и что он желает теперь поправить сделанное капитану зло, а потому предлагает тост за здоровье подполковника Костылева; далее, говоря, что тогда-то капитан
был представлен к награде,
пьет за полковника Костылева, затем за кавалера такого-то и такого-то ордена, причем и самые ордена
были поданы и,
таким образом, тосты продолжались до тех пор, пока он, капитан, не получил все то, что имели его сверстники.
Старший из них
был капитан гвардии Андрей Павлович Кудрин, выразительный брюнет с неправильными, но симпатичными чертами изрытого оспой лица — ему
было лет за тридцать; на его толстых, чувственных губах играла постоянно
такая добродушная улыбка, что заставляла забывать уродливость искаженного оспинами носа, и
как бы освещала все его некрасивое, но энергичное лицо.
Смерть матери только отчасти развязала ему руки,
так как без разрешения всесильного Аракчеева перевестись в «шаркуны»,
как последний называл гвардейцев,
было невозможно.
«Я принесу с собой деревянную ложку,
так как нижнему чину не полагается
есть серебряной», — стал уверять я ошеломленного новой моей дерзостью Петра Андреевича.
— Правда, правда, — ухватился за эту мысль старик Зарудин, хотя и беспокоившийся за Костылева, но все же недовольный в душе, что его предсказания не сбылись. — Ведь это он может сделать,
как пить дать, а бедняга
так рад, что ног под собою не чувствует.
Приезд Кудрина не
был для последних неожиданным,
так как Николай Павлович давно уже испросил у Федора Николаевича и Дарьи Алексеевны позволение представить своего задушевного друга и получил от гостеприимных стариков любезное согласие.
Мы говорим «мельком»,
так как взгляд Николая Павловича, полный восторженного обожания,
был все-таки,
как всегда, почти неотводно устремлен на молодую девушку.
Заняв свое место по правую сторону матери, Талечка все-таки не
была совершенно покойна. Мысль, что могут увидеть,
как она передаст записку Зарудину, заставляла ее по временам мысленно совершенно отказываться от задуманного плана, но затем воспоминание об ожидающей завтра ответа подруге изменило это решение.
В два часа дня он уже входил в столовую,
так как это
был назначенный час для общего их обеда с отцом, и старик не любил неаккуратности.
Николай Павлович побледнел: назначенное через два часа свидание, в связи с приездом отца Натальи Федоровны и его сватовством, хотя и стороной, снова подняло в душе идеалиста Зарудина целую бурю вчерашних сомнений.
Как человек крайностей, он не сомневался долее, что отец и дочь,
быть может, по предварительному уговору — и непременно
так, старался уверить он сам себя — решились расставить ему ловушку, гнусную ловушку, — пронеслось в его голове.
Андрей Павлович не удивился приезду к нему Николая Павловича,
так как знал о полученной записке и ожидал, что его друг не скроет от него результата любовного послания, которого он
был случайным почтальоном.
По воскресеньям же Крестовский остров делался центром сборища всего немецкого петербургского населения, часть которого угощалась в обширном деревянном трактире, находившемся на берегу, совершенно напротив Зиновьевской дачи, где
был перевоз от конца Зеленой улицы,
так как в те времена о Крестовском мосте и помину не
было.
Так, один конь
был как смоль вороной, с огромной белой лысиной, в белых же чулках; другой — словно снег белый,
такой белый,
какие в природе едва ли встречаются; третий — серый, в стальных, голубоватых яблоках, с черным волосом на хвосте и гриве; четвертый — гнедой; пятый — красно-рыжий; шестой — соловой, то
есть желто-оранжевый с белым волосом.
Вследствие
такого взгляда на супружество, он выбирал своих фавориток из низшего общественного круга, и сам оставался холостым, несмотря на то, что ему
было,
как мы уже сказали, около сорока лет. Это обстоятельство сильно беспокоило его мать, которой он
был любимым детищем и предметом ее гордости. В письмах к нему она употребляла все свое красноречие, чтобы убедить его жениться, но убеждения матери действовали мало.
— Бог ее ведает, откуда она проявилась
такая, только не из нашего места
была, а дальняя, откуда-то вишь из-за Москвы. В своем месте,
как сказывают, спервоначалу просто овчаркой
была, овец, значит, пасла; а опосля,
как граф ее купил,
так туман на него напустила и в
такую силу попала, что и не приведи Господи.
— Нельзя сказать, чтобы она
была из лица больно красовита, а смуглая
такая из себя, быстроглазая, глаза большие, черные
были,
как у цыганки, больше проворством и расторопностью брала.
— Образанцев» — «Каков он?» — «Он пожилой человек, может
быть, не
так знает фронтовую службу, но говорят добрый и честный» — «Ну, слава Богу, — заметил Александр Павлович, — эти назначения настоящая лотерея, могли бы попасть опять на
такого мерзавца,
как Аракчеев».
— Может
быть, и
так. Но ведь из единицы и составляются массы. Если ты имеешь право рассуждать
так, то почему же не имеет на это право другой, третий и
так далее… Но не в этом дело. Сперва ответь мне, что
такое случилось со вчерашнего дня, когда мы виделись и
так задушевно беседовали с тобой, что ты решился на
такое попирающее и божеские, и человеческие законы преступление,
как самоубийство?
Так как на военном совете, под председательством императора Франца, решено
было пожертвовать Веной, то Кутузов отступал на северо-восток к Брюну, вступая на пути в отдельные стычки с авангардом французов; особенно сильна
была стычка у Дюрпштейна: «Этот день
был днем резни», — пишет Наполеон в своем бюллетене.
Австрийцы имели свои понятия о войне, считали выработанными военные правила непреложными, а на русских смотрели,
как на недозрелых еще для высших военных соображений, почему, например, хвалили Кутузова,
как полководца, но находили нужным руководить его действиями; с другой стороны, сам император Александр думал, что, воюя
такое продолжительное время с Наполеоном, австрийцы лучше русских могли изучить образ войны с ним, и, считая себя в этой кампании только союзником Австрии, находил более приличным, чтобы главными деятелями в ней
были австрийский генералы.
При приближении к Грузину путешественнику казалось, что он каким-то волшебством перенесен из дикой Азии в культурную Европу, в какой-нибудь городок чистоплотной Германии, особенно летом,
так как окаймляющий Грузино синею лентою Волхов
был в этом месте особенно чист и прозрачен.
Одетая в пестрый персидский капот с пунцовою косынкою на голове,
так шедшей к нежной, хотя и смуглой коже ее лица и,
как смоль, черным волосам, она
была неотразимо прекрасна, но какой-то особо греховной, чисто плотской красотой. Невольно вспоминалась справедливая оценка этой красоты одним заезжим в Грузино иностранцем, назвавшим Настасью Федоровну «королевой-преступниц» — прозвище, очень польстившее Минкиной.
— Красавец он, матушка, Настасья Федоровна, писаный, рост молодецкий, из лица кровь с молоком, русые кудри в кольца вьются… и скромный
такой, точно девушка, с крестьянами обходительный, ласковой… неделю только
как приехал, да и того нет, а
как все его полюбили… страсть!.. — ораторствовала Агафониха у постели отходящей ко сну Минкиной, усердно щекоча ей пятки, что
было любимейшим удовольствием грузинской домоправительницы.
Мысль о
какой бы то ни
было развязке
так беспощадно сложившихся для него обстоятельств являлась чрезвычайно отрадной. Вернувшись из Петербурга, куда он ездил по вызову графа для доклада о происшедшем в Грузине пожаре, он привез оттуда известие, которое, казалось ему, вело к этой развязке.
У нее не
было времени сосредоточиться, задуматься не только над пестрой волной новых лиц, хлынувших на нее, но даже над своим собственным мужем, которого она видела только за обедом или перед сном, и даже в первом случае очень редко с глазу на глаз,
так как почти ежедневно за столом являлся Петр Андреевич Клейнмихель и еще несколько приглашенных.
— Знай раз навсегда, Наталья, что дела служебные и государственные не бабьего разума дело, и никакого я вмешательства в них бабы не потерплю, а тех дураков, которые с ними к тебе лазают, я от этого отучу по-свойски, — заметил ей Алексей Андреевич, когда она вторично, воспользовавшись его добрым расположением духа, заговорила о каком-то чиновнике, просившем похлопотать о повышении,
так как он обременен
был многочисленною семьею.
Собственно, особенных сборов для этого никаких не требовалось,
так как в грузинском доме
была уже давно устроена и меблирована половина графини, и само приказание готовиться к отъезду, а не просто назначение времени его,
как это делалось графом обыкновенно, доказывало, что Алексей Андреевич неохотно покидал Петербург.
Не раздирающих душу сцен и горьких упреков боялся он, он знал, что Настасья не решится на них, хорошо памятуя то расстояние, которое существует между ними, не боялся и предстоящего объяснения с нею,
так как никаких объяснений он ей не
был намерен давать, ей, холопке, взысканной его, графским, милостивым капризом.
«Отношения мои с ней окончены навсегда, а
как экономка она незаменима, жена — девочка, что смыслит в хозяйстве, и что
такое связь с холопкой, разорвал и баста — пикнуть не посмеет, только благодарна
будет, что в три шеи не прогнал…» — рассудил граф и решил все оставить по-прежнему, но на свидание с Минкиной перед свадьбой не решился и упорно оставался в Петербурге в течение более полугода.
Теперь же граф сожалел, что не предупредил свою экономку-фаворитку, теперь он боялся, что она, обиженная и оскорбленная, сама уйдет от него, между тем
как ее пленительный сладострастный образ все чаще и чаще стал восставать перед графом,
так как его молодая жена
была далеко не
такой женщиной, которая могла бы действовать на чувственную сторону мужской природы.
— Да, я и позабыл, она нас не встречала,
так как больна
была. Когда встанешь, прикажи ее позвать, потолкуй с ней.
Будь только поласковей, она преданная и честная.
— Да, я пригласила вас, чтобы, во-первых, с вами познакомиться, — Наталья Федоровна подчеркнула это слово,
как бы давая понять, что она даже сама позабыла о ночном визите к ней Настасьи, —
так как граф сказал мне, что по нездоровью, вы не могли представиться мне в день нашего приезда и, кроме того, заявить вам, что с моим приездом ваши обязанности не изменяются,
так как хозяйством я заниматься не
буду… Надеюсь, что граф
будет по-прежнему вами доволен.
Граф Алексей Андреевич, войдя в полную ничем не нарушаемого порядка колею грузинской жизни, занятый начавшимися постройками, не заметил перемену в отношении к нему молодой графини, да и перемена эта, кстати сказать, не
была резка,
так как отношения между супругами
были уже давно холодны.
Известно, что суеверие неизбежный суррогат веры, хотя может существовать и наряду с последней,
как было и в данном случае,
так как Наталья Федоровна
была очень набожна.
Надежды Воскресенского, что власти его „варвара“ и „тирана“,
как он мысленно обзывал Минкину, с женитьбою графа придет конец, и он
будет иметь возможность разорвать
так опрометчиво завязанные им с этой женщиной отношения, с часу на час становившиеся для него все тягостнее и тягостнее,
как мы видели, не оправдались.