Неточные совпадения
Поняв, так внезапно поняв то
чувство любви к одному человеку, к постороннему мужчине, то греховное
чувство, то главное звено цепи, приковывающей к дьяволу, как называла это
чувство старушка Дюран, Талечка — странное дело — первый раз в жизни не согласилась
с покойной.
Она стала думать, как будет она счастлива, когда после разговора
с ним сообщит Кате, что он далеко не равнодушен к ней, что он только не знал ее
чувств к нему, а потому и свои
чувства скрывал, боясь оскорбить ее их малейшим проявлением, что к ней, к Талечке, он ничего не чувствует, кроме дружбы, братской привязанности, что избранница его — Катя, которую он готов хоть завтра вести к алтарю и назвать своею перед Богом и людьми.
А теперь эта девушка так неожиданно, так низко пала в его глазах, а
с ней вместе пало и разбилось его
чувство, он сам к себе даже почувствовал презрение за это
чувство.
Он чуть было не рассказал отцу историю
с запиской и о назначенном свидании, но какое-то внутреннее
чувство удержало его. Он один должен быть судьей ее — его разрушенного идеала! Зачем вмешивать в эту историю других, хотя бы родного отца. Он сам ей в глаза скажет, как он смотрит на подобный ее поступок.
— Помните, мы как-то еще недавно говорили
с вами, что искреннее
чувство всегда вызывает ответ в сердце того, к кому оно обращено, — чуть слышно, видимо, делая над собой неимоверное усилие, начала говорить Наталья Федоровна.
— Вы даже высказали тогда мысль,
с которой я не совсем соглашаюсь, что искреннее
чувство не только должно вызывать сочувствие, но прямо может требовать этого сочувствия, и такое требование не решится удовлетворить только черствый, бессердечный эгоист.
—
С чего это ты, дружище? — укоризненно мягким тоном заговорил Андрей Павлович, когда, после прекратившейся суматохи, после того, как Павел Кириллович, лишившийся
чувств при виде окровавленного сына, которого он счел мертвым, удалился к себе в кабинет, и молодые люди остались одни.
Старика общими усилиями прибывшего доктора и Кудрина
с трудом привели в
чувство и
с трудом же объяснили, что жизнь его сына вне опасности и что даже, по счастливой случайности, веки правого глаза лишь слегка опалены.
Такие
чувства волновали графа, уже после первого месяца охладевшего к своей жене, а
с другой стороны, силою своей железной воли, он старался побороть этот соблазн и остаться верным долгу, клятве, произнесенной перед алтарем, и, наконец, решил «от греха» на самом деле уволить Настасью.
Причудливо распланированный сад
с его роскошною растительностью, вековыми деревьями, переплетенные ветви которых в этом таинственном полусвете принимали фантастические формы, лежал перед ней, возбуждая в ее экзальтированной душе
чувство какого-то боязливого благоговения.
Бесчувственную Наталью Федоровну осторожно сняли
с ее оригинального седалища и уложили в постель. Явившийся домашний доктор графа холодными компрессами привел ее в
чувство и, не постигая ни причин, ни формы болезни, предписал лишь безусловный покой. Все в доме заходили на цыпочках.
Это было вскоре после, вероятно, памятного читателям визита Талечки к своей подруге
с вестью о неудачном ходатайстве за нее перед Зарудиным. Отвергнутая самолюбивая девушка была в отчаянии, оскорбленная в своем, казалось ей, искреннем
чувстве, она искала забвения. Талицкий явился счастливым утешителем, и Екатерина Петровна, в состоянии какого-то нравственного угара, незаметно поддалась его тлетворному влиянию и также незаметно для себя пала.
19 сентября, графиня Наталья Федоровна проснулась довольно рано, но медлила
с туалетом и выходом и даже приказала подать себе отдельно утренний чай, а затем и завтрак. Ей хотелось побыть одной в это утро, а главное,
с каким-то странным
чувством брезгливости она отдаляла встречу
с глазу на глаз
с мужем и подругой.
У ней мелькала даже мысль совершенно покинуть мужа и переехать к матери, но от этого шага удерживала ее не боязнь светских сплетен, а
с детства привитая религиозность и развитое до крайности
чувство долга.
Она медленно начала свой рассказ. Подробно останавливалась она на своих мечтах, разбившихся мечтах… воспроизвела свое свидание
с Минкиной, вероломство Бахметьевой и письмо Настасьи, полученное ею вчера… Она ни одним словом, ни намеком не дала понять ему о своей прошлой, не только настоящей любви к нему, но он понял это душою в тоне ее исповеди и какое-то почти светлое, радостное
чувство охватило все его существо.
Сознание вины перед Натальей Федоровной сменилось в сердце графа обвинением ее во всем, даже в его сближении
с Минкиной и Бахметьевой, да кроме того в это же сердце змеей вползло
чувство ревности, той мучительной ревности, которая является не результатом любви, а только самолюбия.
Александр Павлович согласился на переговоры о перемирии
с тяжелым
чувством.
«Я не спускал глаз
с государя, — говорил адъютант Багратиона Давыдов, — мне казалось, что он прикрывал искусственным спокойствием и даже иногда веселостью духа различные
чувства, его обуревавшие и невольно обнаруживавшиеся в ангельском взгляде и на его открытом, высоком челе».
Остальные действующие лица нашего рассказа, принимавшие активное участие в войне — Николай Павлович Зарудин, Андрей Павлович Кудрин и Антон Антонович фон Зееман также благополучно окончили кампанию и, побывав в Париже, вернулись в Петербург
с теми же
чувствами,
с теми же идеями и
с теми же идеалами в душе.
Похороны совершились
с необычайною помпою. Для гроба
с бренными останками властной экономки было приготовлено место в одном из приделов грузинской церкви, плита
с трогательною надписью, выражавшею нежность
чувств всесильного графа и его безысходное горе о невозвратимой утрате, должна была на вечные времена обессмертить память покойной.
Слуги принялись за работу. Плита, на внутренней стороне которой была высечена надпись — выражение нежнейших
чувств любовника — была быстро поднята и упала рядом
с отверстой могилой, в которой месяц тому назад бился в безумном отчаянии граф Алексей Андреевич.
История умалчивает,
с каким
чувством читал граф Алексей Андреевич эту записку, но только вскоре она вернулась по начальству же к ее автору
с лаконичною, энергичною пометкою самого графа: «Дурак! Дурак! Дурак!»
Известие о переходе французами Немана через несколько минут стало известно всем присутствовавшим на бале и принято было
с совершенно различными
чувствами: русские негодовали, поляки торжествовали, хотя, конечно, явно этого в данное время не выказывали.
Особенной привязанности к графу и к Минкиной у него не было. Он бы, кажется, не соскучился, если бы не видал их целые годы; лишь к Лукьяновне его влекла какое-то бессознательное
чувство, ему часто хотелось повидаться
с нею, посмотреть на нее. Он думал, что эта симпатия была результатом искреннего ее к нему расположения.
Кровь застыла в жилах Шумского от этой брошенной ему в лицо позорной клички, и он без
чувств упал
с лошади.
Первою его мыслью было броситься к генералу и требовать от него удовлетворения, но ему тотчас представился он
с этим едким словом на устах и им овладело
чувство робости.
Шумский подошел к нему принять благословение.
С невольным уважением он низко поклонился архимандриту. В лице и осанке последнего было столько важной строгости и достоинства, что невозможно было смотреть на него без
чувства какого-то благоговения.
Припоминая свою жизнь, он вздрагивал
с тем
чувством отвращения к себе, которое ощущается людьми, когда глазам их представляется гнойная рана или ползущая гадина.
Добрая Ольга Николаевна приютила свою дальнюю родственницу
с сыном, и Вася, превратившийся
с летами в Василия Васильевича, вырос вместе
с Петей и Машей, детьми Хвостовой,
с которыми его соединяли узы искренней дружбы детства, а относительно Марьи Валериановны это
чувство вскоре со стороны молодого человека превратилось в
чувство немого обожания и любви, увы, неразделенной.
Обе они поняли ту беззаветную, горячую любовь, которую питал бедный юноша к своей бежавшей
с другим кузине, и сила этой любви усугублялась в их глазах силой непроницаемой тайны, в которую облек свое
чувство юноша не только для окружающих, но и для самого предмета этой безграничной, почти неземной привязанности, той высшей любви, из-за которой душу свою полагают за друга.
В Варшаву были отправлены адъютанты Лазарев и Опочинин, чтобы дать отчет Константину Павловичу обо всем совершившемся в Петербурге. Великий князь Николай послал, кроме того, своему брату — новому императору — письмо
с изъявлением верноподданнических
чувств.
Неизвестно,
с какими
чувствами выслушали чтение этих документов заговорщики, но впоследствии эти бумаги найдены были в числе других, отобранных у них.
В его душе проснулся тогда русский человек, понявший всю пропасть своего падения. Первою мыслью его было броситься к ногам этого монарха-отца и молить, подобно блудному сыну, о прощении, но его грех показался ему настолько великим, неискупимым, что тяжесть его парализовала все его
чувства, и он дал себя увлечь стоявшему рядом
с ним Якубовичу.
С омерзением вспомнил граф ту гнустную сплетню о Зарудине и его жене, пущенную его врагами и не подтвердившуюся ничем, и
с еще большим
чувством гадливости припомнилась ему сцена в Грузине, когда Бахметьева своим сорочьим языком — Алексей Андреевич и мысленно назвал его «сорочьим» — рассказала невиннейший девический роман Натальи Федоровны и, воспользовавшись появившимся у него, мнительного и раздраженного, подозрением, в ту же ночь отдалась ему.
Москва, узнавшая во всех мельчайших подробностях перипетии неслыханной в летописях истории борьбы из-за отречения от власти, происходившей в течение этих дней в недрах царственной семьи, чисто русским сердцем оценила это самоотвержение и подчинение долгу двух великодушных братьев и каждому из них
с сердечною готовностью и искренностью принесла пред алтарем свои верноподданнические
чувства.
К шестнадцати годам образование ее было окончено, и граф предоставил ее самой себе, давая ей книги из своей библиотеки. Библиотека эта не отличалась выбором нравственных сочинений, книги давались без разбора, и беспорядочное чтение в связи
с формирующимся физическим развитием поселили в уме и сердце Татьяны Борисовны такой хаос мыслей и
чувств, что она не в силах была в них разобраться.
Мысли о том, что она, может быть, спасет эту несчастную и доставит ее к ее матери, наполнили душу графини тем радостным
чувством, которое для доброго человека является лучшим вознаграждением за доброе дело, и она, мысленно укорив себя за мгновенную слабость, также мысленно возблагодарила Бога, что он привел ее в этот дом одновременно
с пребыванием в нем Марьи Валерьяновны.
Он не перенесет его! Он, доверившийся ей, не хотевший выслушать уже срывавшегося
с ее губ признания, подумавший, что услышит исповедь падшей девушки, прошлое которой он мог исправить всепрощающим
чувством любви, он не допускал и не допускает, вероятно, и мысли, что его жена… самозванка, преступница.
Зарудин в Москве, тот самый Зарудин, который, когда-то давно первый зажег в ее сердце чистое
чувство, — этот чудный цветок, заглохший потом так быстро в грязном репейнике жизни. Он может, следовательно, встретиться
с нею в обществе, в гостиной… узнать ее… Он уже и узнал ее — она видела это по выражению его пристального взгляда — и тогда… все кончено!
Ружье у него тотчас вырвали, самого свалили
с ног и начали бить ногами. Он лишился
чувств.