Неточные совпадения
Горькие дни испытал Аракчеев при первых своих столкновениях со служебным миром. Десять дней кряду ходил он
с отцом в корпус, пока они добились,
что 28 января просьба была принята, но до назначения нового начальника не могла быть положена резолюция. Наконец, вышло это желаемое назначение, но оно не много их подвинуло. Почти каждый день являлись они на лестнице Петра Ивановича Мелиссино, чтобы безмолвно ему поклониться и не дать забыть о себе.
Граф обращался
с Василием хуже,
чем с другими своими дворовыми, пинки и зуботычины сыпались на него градом
с каким-то особенным остервенением.
Спешим оговориться,
что обращение графа
с остальными его дворовыми, а также и его подчиненными, ни
чем не разнилось вообще от обращения помещиков и офицеров того времени, и если рассказы о его жестокостях приобрели почти легендарную окраску, то этим он обязан исключительно тому,
что в течение двух царствований стоял одиноко и беспартийно вблизи трона со своими строгими требованиями исполнения служебного долга и безусловной честности и бескорыстной преданности государю.
Рассказы первых сшиты почти все белыми нитками злобной зависти, вторым же, по крайней мере, служит извинением,
что они судят о поступках деятеля начала века
с точки зрения его конца.
Впрочем, между этими родственниками отношения были более
чем холодны: Антон Антонович, несмотря на то,
что был лет на десять моложе Петра Андреевича, еще в ранней юности разошелся
с ним.
С детства окружавшее ее непомерное баловство, исполнение, даже предупреждение всех ее малейших желаний, не развили в ней,
что бывает лишь в единичных случаях, своеволия и каприза, не сделали из нее тиранки-барышни, типа балованной помещичьей дочки, в то время заурядного.
Сначала дичившаяся его, Талечка
с течением времени привыкла к нему, стала разговорчивее и откровеннее, но в ее детских глазках он никогда не мог прочесть ни малейшего смущения даже в ответ на бросаемые им порой страстные, красноречивые взгляды — ясно было,
что ему ни на мгновение не удалось нарушить сердечный покой молодой девушки, не удалось произвести ни малейшей зыби на зеркальной поверхности ее души.
Как ни были страшны начальству республиканские идеи молодого офицера, они были настолько наивны и невинны,
что вполне сходились
с идеями Талечки, ученицы старушки Дюран, роялистки чистейшей пробы.
— И я заприметил, — счел долгом поддержать в жене мнение и о своей прозорливости старик. — А Талечка, как и
что? — после некоторой паузы
с тревогой в голосе спросил он, не соображая,
что этим вопросом разрушал в уме жены впечатление того,
что и он что-нибудь заприметил.
— Наша-то? Да разве наша в этих делах что-нибудь смыслит? Ребенок ведь сущий, хотя и восемнадцатый год, пора, когда наши матери по трое детей имели, глядит ему в рот,
что он скажет, и сама сейчас словами засыплет, а чтобы на нежные взгляды его внимание обратить или улыбочкой ответить…
с нее это и не спрашивай… —
с оттенком горечи заметила Дарья Алексеевна.
— Вот то-то и оно… Этого-то мне допытаться и хочется, а как приступиться, ума не приложу.
С Талечкой говорить без толку не приходится, а, между тем, лучшей для ней партии и желать нечего — человек он хороший, к старшим почтительный, не то
что все остальные петербургские блазни, кажись бы в старых девках дочь свою сгноила,
чем их на ружейный выстрел к ней подпустила бы. К тому же и рода он хорошего, а со стариком вы приятели.
Дарья Алексеевна поняла, несмотря на шутливый тон мужа,
что он высказал свое бесповоротное решение, поняла также,
что перспектива свадьбы ее дочери
с молодым Зарудиным была далеко не благоприятна Федору Николаевичу.
— И вечно ты, мать,
с экивоками и разными придворными штуками, —
с раздражением в голосе отвечал он. — Знаешь ведь,
что не люблю я этого, не первый год живем. «Отвадить по-деликатному или матери сказать», — передразнил он жену. — Ни то, ни другое, потому
что все это будет иметь вид,
что мы боимся, как бы дочернего жениха из рук не выпустить, ловлей его пахнет, а это куда не хорошо… Так-то, мать, ты это и сообрази… Катя-то у нас?
— Ну и пусть ходит, Талечка ее любит, и ей
с ней все веселее,
чем одной-то
с книгами… Еще ум за разум зайдет, не в час будет сказано… А теперь, старуха, пойдем чай пить!.. — уже более ласково сказал он.
— Катя, Катечка…
что с тобой? — недоумевающе удивленным тоном, тоже со слезами в голосе, говорила последняя.
— Катя, Катечка,
что ты,
что с тобой? — повторяла она, еще ниже наклоняясь к рыдавшей подруге. — Да скажи же хоть слово…
Талечка слушала ее
с прежним удивленно-вопросительным взглядом своих чудных, детских глаз. Действительно, Катя заметно за последнее время осунулась и побледнела,
чего Наталья Федоровна, видя свою подругу чуть ли не каждый день, прежде и не заметила.
— Сама знаю я,
что выдаю себя, неотступно глядя на него, и совестно мне, а не могу пересилить себя… совсем не знаю,
что и делать мне
с собою?..
Катя за столом сидела положительно как на иголках, она
с нетерпением ожидала окончания чаепития, чтобы снова удалиться
с Талечкой в ее комнату, но это, по-видимому, не входило совершенно в планы последней и она, к величайшему огорчению Кати, отказавшейся после второй выпитой ею чашки, пила их несколько, и пила,
что называется,
с прохладцем, не замечая, нечаянно или умышленно, бросаемых на нее подругой красноречивых взглядов.
Разговор
с Бахметьевой не на шутку взволновал ее, хотя она постаралась не показать ей этого,
что ей, как мы видели, и удалось совершенно.
«Я солгала, я солгала Кате, сказав,
что не люблю его, — в ужасе вскакивала она
с постели. — Я… я… тоже люблю… Теперь я понимаю это! Она, она сама растолковала мне… Но он? Он — Катя преувеличивает — он не думает любить меня…»
Она перешла к анализу своего собственного отношения к Николаю Павловичу: она
с некоторых пор
с особенным удовольствием стала встречать его, дни, когда он не приходил, казались ей как-то длиннее, скучнее, однообразнее, ей нравился его мягкий, звучный голос, она
с особым вниманием прислушивалась к чтению им ею уже несколько раз прочитанных книг, к рассказам из его жизни, из его службы, — все,
что касалось его, живо интересовало ее.
Но любить человека, не забывая о своих обязанностях к ближним, идти
с ним рука об руку по тернистому пути, принося пользу окружающим, пожертвовать собою и даже им для общего дела —
что может быть чище этой любви?
Она стала думать, как будет она счастлива, когда после разговора
с ним сообщит Кате,
что он далеко не равнодушен к ней,
что он только не знал ее чувств к нему, а потому и свои чувства скрывал, боясь оскорбить ее их малейшим проявлением,
что к ней, к Талечке, он ничего не чувствует, кроме дружбы, братской привязанности,
что избранница его — Катя, которую он готов хоть завтра вести к алтарю и назвать своею перед Богом и людьми.
Это был высокий, худощавый старик,
с гладко выбритым выразительным лицом и начесанными на виски редкими седыми волосами. Только взгляд его узко разрезанных глаз производил неприятное впечатление своею тусклостью и неопределенностью выражения. Если справедливо,
что глаза есть зеркало души, то в глазах Павла Кирилловича ее не было видно. Вообще это был человек, который даже для близких к нему людей, не исключая и его единственного сына, всегда оставался загадкой.
Далее из рассказа старика Зарудина оказывалось,
что в районе той губернии, где он начальствовал за последнее время, находилось имение графа Аракчеева. Земская полиция приходила часто в столкновение
с сельскими властями, поставленными самим графом и отличавшимися, по словам Павла Кирилловича, необычайным своеволием, так как при заступничестве своего сильного барина они рассчитывали на полную безнаказанность. Некоторые из столкновений дошли до сведения графа и последний написал к Зарудину письмо.
— Не утерпел я, сударь мой, получив от графа письмо и послав ответ, не рассказать о сем в собрании дворян. Нашлась среди них «переметная сума» — предводитель, сообщил о рассказе моему графу, да еще
с прикрасами. Получаю я недельки через две обратно мое письмо и записку графа. Пишет он мне, да вот послушайте-ка,
что он пишет...
Наконец, капитана это вывело из терпения и он решился ехать в Петербург к Аракчееву и, несмотря на весь ужас, им внушаемый, — вести о его строгости,
с чисто восточными прикрасами, достигали далеких кавказских гор, — объясниться
с ним и спросить, за
что он его преследует, так как капитан почему-то был убежден,
что все невзгоды на него нисходят от Аракчеева.
Вследствие такого бесцеремонного приглашения, Аракчеев, будучи и сам артиллеристом, заинтересовался личностью капитана, вошел к нему, подсел к столику и у них завязалась оживленная беседа. На вопрос графа, зачем капитан едет в Петербург, тот, не подозревая,
что видит перед собою Аракчеева, брякнул,
что едет объясниться
с таким-сяким Аракчеевым и спросить, за
что он, растакой-то сын, преследует его, причем рассказал все свое горе.
Сыну, не бывшему накануне дома, он сообщил случай
с капитаном, но не рассказал высказанных последнему своих соображений: он сына своего считал тоже аракчеевцем, так как тот не раз выражал при нем мнения,
что много на графа плетут и вздорного.
Иван Петрович передал,
что пришел он на обед, после насказанных ему Павлом Кирилловичем страстей, ни жив, ни мертв, застал общество в мундирах и звездах; все
с недоумением смотрели на него, бывшего, по приказанию графа, в сюртуке.
Старший из них был капитан гвардии Андрей Павлович Кудрин, выразительный брюнет
с неправильными, но симпатичными чертами изрытого оспой лица — ему было лет за тридцать; на его толстых, чувственных губах играла постоянно такая добродушная улыбка,
что заставляла забывать уродливость искаженного оспинами носа, и как бы освещала все его некрасивое, но энергичное лицо.
Это не укрылось от «предметов его восторженного поклонения» и последние, увидав в нем доброго, отзывчивого на все хорошее юношу и, вместе
с тем, хорошего служаку, стали
с ним в товарищеские отношения, вследствие
чего Антон Антонович почувствовал себя на седьмом небе.
— Иезуит, — произнес Кудрин, — может случиться,
что он вернет
с дороги этого свежеиспеченного полковника, да и отдаст под суд.
Он медленно,
с трубкой в зубах, ходил по кабинету и, казалось, не слыхал даже,
что говорили вокруг него.
Читатель знает,
что она решила переговорить
с ним о Кате Бахметьевой при первом свидании — приезд Кудрина явился непреодолимым препятствием.
«Мне не удастся
с ним пробыть наедине ни минуты, не только
что переговорить. Боже мой, зачем он его привез именно сегодня! Бедная Катя,
что я скажу ей завтра? Объяснить,
что так вышло,
что он приехал не один. А она там мучается, как мучается. Продолжить еще эту для нее нестерпимую муку неизвестности? Нет, надо что-нибудь придумать!» — мелькали в голове молодой девушки отрывочные мысли.
«А если это не дружба и не братская любовь, а настоящая, если Катя права? Тем более мне надо скорее
с ним переговорить, предупредить его,
что его любит другая,
что я, я… не могу… не имею права любить его,
что он должен любить не меня, а ее, Катю», — неслось далее в голове молодой девушки.
«
Что с ней? Уж не обидел ли я ее чем-нибудь?» — подумал он.
Барышня — молодец, заметила,
что ты
с нее влюбленных глаз не сводишь, а молчишь, как пень, дай, думаю, сама этого робкого воина поймаю…
Бедняжка думала,
что ты подойдешь первый
с ней проститься, а тебя там задержал старик, меня и нанесла нелегкая.
— Послушай, Николай, это еще
что, ведь так мы
с тобой, пожалуй, и всерьез поссоримся. «Может, не ко мне», так к кому же, не ко мне ли, которого Наталья Федоровна первый раз в жизни видит… Это похоже на клевету и совсем не вяжется
с твоими восторженными о ней отзывами… да и не скрою, брат, — не красиво…
Николай Павлович побледнел: назначенное через два часа свидание, в связи
с приездом отца Натальи Федоровны и его сватовством, хотя и стороной, снова подняло в душе идеалиста Зарудина целую бурю вчерашних сомнений. Как человек крайностей, он не сомневался долее,
что отец и дочь, быть может, по предварительному уговору — и непременно так, старался уверить он сам себя — решились расставить ему ловушку, гнусную ловушку, — пронеслось в его голове.
— Да ты
чего это так
с лица-то изменился?.. Не по нраву,
что ли, пришлась?.. Не люба она тебе?
— А по-моему, так оно и делается… В
чем другом, а в честности старику Хомутову отказать нельзя… Бурбон он, солдат,
с Аракчеевым одного поля ягода, в этом мы
с ним не сходимся, но прямой, честный, откровенный старик, — за это я его и люблю.
— А
с того,
что заметил он, а потом и его жена,
что уже чересчур сладко стал ты поглядывать на их дочку, так и явился о том его превосходительство доложить моему превосходительству… дозволю ли я открыть тебе военные действия против крепости, готовой к сдаче… — шутливо говорил Павел Кириллович.
Так
с моей стороны препятствий не будет, я так и его превосходительству отрапортовал, а
с тобой, сказал ему,
что переговорю…
— То есть, как не говорил, кабы любил, то под венец бы
с радостью пошел, обрадовался бы,
что тебя тоже любят; не без венца ли хочешь обойтись, дочь генерала Хомутова в полюбовницы взять? — стал уже кричать расходившийся старик.
Он никогда не обращался к ней
с этим французским приветствием, но теперь ему показалось,
что только на этом языке утонченной вежливости он более всего может придать холодности этой встрече.
— Я поспешил, как видите, исполнить ваше желание, хотя признаюсь, получение вашей записки через третье лицо… — тоже вполголоса заговорил он. Видно было,
что испытываемые им треволнения по поводу этой записки и разговора
с отцом снова начали подымать всю прежнюю горечь в его сердце.