Неточные совпадения
Рассказы первых сшиты почти все белыми нитками злобной зависти, вторым же, по крайней мере, служит извинением, что они судят о поступках деятеля начала века
с точки зрения его
конца.
— Ты скажешь потом, а теперь выслушай меня до
конца. Я хочу снять
с себя незаслуженное мною твое обвинение.
Господский дом, или, как называли его, дворец, был небольшой, деревянный. На нем
с восточной стороны была надпись: «Мал, да покоен». Он стоял в
конце глубокого двора, а
с остальных трех сторон его окружал роскошный и тенистый сад.
— О себе? Да что же мне о себе думать-то, разве я своя, я твоя, благодетель мой, до
конца живота твоя, что захочешь ты, то
с верной холопкой сделаешь, захочешь — при себе оставишь, а захочешь — на двор
с Мишей выкинешь или, может, одну — твоя воля графская, а мне чего же о себе думать.
Надежды Воскресенского, что власти его „варвара“ и „тирана“, как он мысленно обзывал Минкину,
с женитьбою графа придет
конец, и он будет иметь возможность разорвать так опрометчиво завязанные им
с этой женщиной отношения,
с часу на час становившиеся для него все тягостнее и тягостнее, как мы видели, не оправдались.
В
конце концов восторженные, огненные речи друга возымели свое действие на Николая Павловича; в нем проснулся тот русский богатырь-солдат, который скрыт под тонким мундиром всякого честного офицера, и он
с воодушевлением стал рисовать Андрею Павловичу картины их будущей бивачной жизни, заранее предвкушая сладость несомненной победы над «общеевропейским врагом», «палачом свободы», «насадителем военной тирании» Наполеоном, этим воплощенным зверем Апокалипсиса.
Главнокомандующий армией Бенингсен донес императору о поражении нашей армии под Фридландом на другой день после битвы; в
конце донесения он намекал на необходимость перемирия,
с целью выиграть время и вознаградить наши потери.
Смерть братьев Натальи Федоровны в
конце 1812 года, когда Лидочке исполнилось уже шестнадцать лет, разразившаяся двумя,
с небольшим промежутком, ударами над домом Хомутовых, как-то особенно сблизила трех одиноких женщин вообще, а Наталью Федоровну и Лидочку у постели заболевшей
с горя Дарьи Алексеевны в особенности.
На постоянно как бы
с окаменелым выражением лице Алексея Андреевича невозможно было прочесть никакого впечатления от читаемых строк, только в
конце чтения углы его губ судорожно передернулись и густые брови сдвинулись и нависли над орбитами глаз, как бы под гнетом внезапно появившейся мысли.
Эта отвратительная сцена, могущая найти себе оправдание лишь в той мучительной сердечной боли, какую должен был испытать при обнаруженных изменах покойной, почти, за последнее время, боготворимой им женщины, граф Алексей Андреевич, этот «жестокосердный идеалист», каким он остался до
конца своей жизни, казалось, утешила эту боль, а его самого примирила
с жизнью.
Он тщательно и поспешно начал уничтожать следы крови
с помощью найденной им толстой палки
с заостренным
концом и своих собственных ног.
Прошло несколько месяцев. На дворе стоял
конец июля. На даче одного из московских сановных тузов был назначен бал, куда была приглашена Хвостова
с дочерью, а в качестве кавалера их должен был сопровождать Василий Васильевич.
В городе давно разнеслось, что совет созван в чрезвычайное заседание и, по необычайности дня собрания — в воскресенье, по поздней поре его, все догадывались, что должно, наконец, последовать что-нибудь решительное, и
с нетерпением ждали
конца томительной неизвестности.
Карп Карпович просматривал книги, и хотя по книгам все, отчеты были верны, исправно подведены итоги и всякие
концы; плутней были припрятаны, но всегда находилось что-нибудь, дабы придраться к старосте
с тем, чтобы его посечь. Тит, выезжая еще из тамбовской вотчины, знал уже, что его посекут; но ведь на это барская воля. Барская же воля в этом случае основывалась не на уликах в плутовстве, а в убеждении, что староста Тит уже непременно плутует, а потому надобно его поучить на будущее время.
—
С нами крестная сила… Ведь октябрь к
концу идет, на дворе холодина такая… сырость…
В один из вечеров
конца ноября месяца к почтовой станции Московского тракта невдалеке от города Тихвина подъехал дормез, запряженный четверкой почтовых лошадей, и из него вышли две тепло закутанные
с головы до ног женские фигуры.
В
конце ноября 1830 года фон Зееманы ждали из Тихвина Наталью Федоровну Аракчееву, обещавшую приехать, как мы уже знаем, на долгую побывку. Извещенные письмом о времени ее выезда, они ждали ее
с нетерпением, тем более, что за несколько дней перед этим случилось обстоятельство, положительно ошеломившее фон Зееманов, Зарудина и Кудрина.
Графиня слушала
с непрерывным вниманием, и эта искренняя исповедь подруги произвела на нее тяжелое впечатление. В ее чудных глазах,
с любовным состраданием глядевших на Екатерину Петровну, то и дело блестели крупные слезы. К
концу рассказа они смочили все ее еще красивое лицо.
Наталья Федоровна Аракчеева загостилась в Москве у фон Зееманов, встретила новый 1831 год и в
конце марта этого года собралась было в деревню, но легкое нездоровье помешало осуществлению ее плана, и она задержалась в Москве еще на месяц, а затем в Москву долетели слухи о появлении в Петербурге и его окрестностях холеры, и Антон Антонович
с Лидочкой положительно не отпустили от себя графиню.
Между тем, как Николай Иванович
с истинным героизмом ходил по площади, от поселян к резерву и обратно, уговаривая их восстановить спокойствие и тишину, некоторые из злодеев, отойдя к стороне, стали сговариваться к
концу дня положить и Панаева.
Река бурливо несла свои мутные волны. Сергей Дмитриевич положил труп на землю, отыскал
с помощью фонаря два увесистых булыжника, крепко привязал их к
концам затянутой на шее несчастной петли и, напрягая все силы, раскачал и бросил труп в реку.
Все шло в доме Хвостовых своим обыденным порядком. Петр Валерьянович
с утра до вечера занимался чтением книг и газет, убивая этим казавшееся ему бесконечным время, и лишь в
конце недели видимо заскучал, ожидая писем от жены.
Ходившие за барином Никанор и Устинья, конечно, не остались в неизвестности о циркулировавшем слухе, но не решились доложить о нем барину, хотя к
концу недели, когда Петр Валерьянович
с озабоченным нетерпением стал ожидать писем от жены,
с соболезнованием стали поглядывать на него, вполне уверенные, что соседский лакей не соврал.
Неточные совпадения
Онегин вновь часы считает, // Вновь не дождется дню
конца. // Но десять бьет; он выезжает, // Он полетел, он у крыльца, // Он
с трепетом к княгине входит; // Татьяну он одну находит, // И вместе несколько минут // Они сидят. Слова нейдут // Из уст Онегина. Угрюмый, // Неловкий, он едва-едва // Ей отвечает. Голова // Его полна упрямой думой. // Упрямо смотрит он: она // Сидит покойна и вольна.
Буянов, братец мой задорный, // К герою нашему подвел // Татьяну
с Ольгою; проворно // Онегин
с Ольгою пошел; // Ведет ее, скользя небрежно, // И, наклонясь, ей шепчет нежно // Какой-то пошлый мадригал // И руку жмет — и запылал // В ее лице самолюбивом // Румянец ярче. Ленский мой // Всё видел: вспыхнул, сам не свой; // В негодовании ревнивом // Поэт
конца мазурки ждет // И в котильон ее зовет.
— Могу сказать, что получите первейшего сорта, лучше которого <нет> в обеих столицах, — говорил купец, потащившись доставать сверху штуку; бросил ее ловко на стол, разворотил
с другого
конца и поднес к свету. — Каков отлив-с! Самого модного, последнего вкуса!
Одна из них нарочно прошла мимо его, чтобы дать ему это заметить, и даже задела блондинку довольно небрежно толстым руло своего платья, а шарфом, который порхал вокруг плеч ее, распорядилась так, что он махнул
концом своим ее по самому лицу; в то же самое время позади его из одних дамских уст изнеслось вместе
с запахом фиалок довольно колкое и язвительное замечание.
И в канцелярии не успели оглянуться, как устроилось дело так, что Чичиков переехал к нему в дом, сделался нужным и необходимым человеком, закупал и муку и сахар,
с дочерью обращался, как
с невестой, повытчика звал папенькой и целовал его в руку; все положили в палате, что в
конце февраля перед Великим постом будет свадьба.