Неточные совпадения
Смерть Леонтины Робертовны была первым жизненным
горем Талечки, она любила ее почти наравне
с родною матерью, и эта утрата горьким диссонансом отозвалась в ее доселе безмятежной душе.
— Конечно, уж положись на меня, я сумею поговорить
с ним… Не быть же мне безучастной к твоему
горю… ведь я, чай, друг тебе…
Наконец, капитана это вывело из терпения и он решился ехать в Петербург к Аракчееву и, несмотря на весь ужас, им внушаемый, — вести о его строгости,
с чисто восточными прикрасами, достигали далеких кавказских
гор, — объясниться
с ним и спросить, за что он его преследует, так как капитан почему-то был убежден, что все невзгоды на него нисходят от Аракчеева.
Вследствие такого бесцеремонного приглашения, Аракчеев, будучи и сам артиллеристом, заинтересовался личностью капитана, вошел к нему, подсел к столику и у них завязалась оживленная беседа. На вопрос графа, зачем капитан едет в Петербург, тот, не подозревая, что видит перед собою Аракчеева, брякнул, что едет объясниться
с таким-сяким Аракчеевым и спросить, за что он, растакой-то сын, преследует его, причем рассказал все свое
горе.
На берегу, или около той части берега, которая выходила напротив дачи графини Лаваль, стояли летние деревянные
горы,
с которых беспрестанно слетали колясочки или кресельцы на колесцах, и на них сидели большею частью пары, причем дама помещалась у кавалера на коленях и притом всегда жантильничала, выражая жантильность эту криками и визгами, между тем как кавалеры, обнаруживая чрезвычайную храбрость при слетании колесных саночек
с вершины
горы, заливались истерическим хохотом и сыпали бесчисленное множество немецких вицов, в остроумности которых вполне убеждены были их творцы, молодые булочники, сапожники, портные, слесаря и прочие.
И решила я тогда, что дождусь я приезда вашего, свой грех прошлый
с ним вам, как на духу, выложу, возьму Мишутку, да и попрощаюсь
с его сиятельством, не показав ему
горя моего тайного…
Единственным близким ее сердцу человеком была ее мать, она не считала свою любимицу Лидочку — еще ребенка, но графиня откинула самую мысль поделиться своим
горем с Дарьей Алексеевной, хотя знала, что она не даст ее в обиду даже графу Аракчееву.
Ее удерживало от этого
с одной стороны нежелание усугублять и так глубокое
горе матери, потерявшей в лице Федора Николаевича не только любимого мужа, но и искреннего друга, а
с другой — она знала, что открытие тайны ее супружеской жизни Дарье Алексеевне было равносильно неизбежности окончательно разрыва
с мужем, на последнее же Наталья Федоровна, как мы видели, еще не решалась.
Похаживаю около людской
с час, смотрю, выходит Глаша да такая из себя сменившаяся, глаза, как угли,
горят, кругом никого, я ее в охапку сгреб, не соврала старая карга, не по-прежнему, не противится…
Дарью Алексеевну Хомутову состарило не столько время, сколько пережитое ею
горе; не говоря уже о смерти ее мужа и оказавшемся несчастным замужестве любимой дочери, Отечественная война унесла ее обоих сыновей,
с честью павших на поле брани.
Общее
горе уравнивает лета — так было
с воспитательницей и воспитанницей — Они стали как-то незаметно подругами.
Похороны совершились
с необычайною помпою. Для гроба
с бренными останками властной экономки было приготовлено место в одном из приделов грузинской церкви, плита
с трогательною надписью, выражавшею нежность чувств всесильного графа и его безысходное
горе о невозвратимой утрате, должна была на вечные времена обессмертить память покойной.
Искренно оплакивая кончину горячо любимого ею супруга, Ольга Николаевна не давала
горю овладеть ею совершенно, памятуя, что на ней лежат обязанности по отношению к сыну, которому шел двадцать второй год и он был поручиком артиллерии и стоял
с бригадой в одной из южных губерний, и к дочери — шестнадцатилетней красавице Мери, как звала ее мать.
Он ехал туда
с надеждою узнать отца и мать, думая найти родных его сердцу, думая разделить
с ними свое
горе, выплакать его на родной груди, найти себе родственное участие и утешение в глазах матери, но, увы, жалко обманулся.
Много дворянских семейств спаслись от разорения, много московских купеческих фирм пошло в
гору с легкой руки Погореловой.
Неточные совпадения
И вот ввели в семью чужую… // Да ты не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое, ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, // Ты вся
горишь…» — «Я не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь
с тобою!» — // И няня девушку
с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
Прекрасны вы, брега Тавриды, // Когда вас видишь
с корабля // При свете утренней Киприды, // Как вас впервой увидел я; // Вы мне предстали в блеске брачном: // На небе синем и прозрачном // Сияли груды ваших
гор, // Долин, деревьев, сёл узор // Разостлан был передо мною. // А там, меж хижинок татар… // Какой во мне проснулся жар! // Какой волшебною тоскою // Стеснялась пламенная грудь! // Но, муза! прошлое забудь.
Татьяна слушала
с досадой // Такие сплетни; но тайком //
С неизъяснимою отрадой // Невольно думала о том; // И в сердце дума заронилась; // Пора пришла, она влюбилась. // Так в землю падшее зерно // Весны огнем оживлено. // Давно ее воображенье, //
Сгорая негой и тоской, // Алкало пищи роковой; // Давно сердечное томленье // Теснило ей младую грудь; // Душа ждала… кого-нибудь,
Они поют, и,
с небреженьем // Внимая звонкий голос их, // Ждала Татьяна
с нетерпеньем, // Чтоб трепет сердца в ней затих, // Чтобы прошло ланит пыланье. // Но в персях то же трепетанье, // И не проходит жар ланит, // Но ярче, ярче лишь
горит… // Так бедный мотылек и блещет, // И бьется радужным крылом, // Плененный школьным шалуном; // Так зайчик в озими трепещет, // Увидя вдруг издалека // В кусты припадшего стрелка.
Вставая
с первыми лучами, // Теперь она в поля спешит // И, умиленными очами // Их озирая, говорит: // «Простите, мирные долины, // И вы, знакомых
гор вершины, // И вы, знакомые леса; // Прости, небесная краса, // Прости, веселая природа; // Меняю милый, тихий свет // На шум блистательных сует… // Прости ж и ты, моя свобода! // Куда, зачем стремлюся я? // Что мне сулит судьба моя?»