Неточные совпадения
Тот молчал, так как писал
сам не лучше своего ученика.
Он
то и дело
сам бросал взгляды своих темно-синих глаз
то на дверь, ведущую в кабинет графа,
то на другую, ведущую в переднюю.
Поблажка всяким шалостям произвела моду на эти шалости. И скоро это поветрие дошло до
того, что
самый скромный, добродушный корнет или прапорщик, еще только свежеиспеченный офицер, как бы обязывался новой модой — отличиться, принять крещение или «пройти экватор», как выражались старшие товарищи.
В
то самое время, когда между стариками Хомутовыми шла выше описанная беседа, другие сцены, отчасти, впрочем, имеющие связь с разговором в кабинете, происходили в спальне Талечки.
«Она не поверила мне, несмотря на
то, что я поклялась ей, она чутьем ранее меня догадалась о чувстве, которого я
сама еще не сознавала, на сознание о котором она же натолкнула меня…
Далее из рассказа старика Зарудина оказывалось, что в районе
той губернии, где он начальствовал за последнее время, находилось имение графа Аракчеева. Земская полиция приходила часто в столкновение с сельскими властями, поставленными
самим графом и отличавшимися, по словам Павла Кирилловича, необычайным своеволием, так как при заступничестве своего сильного барина они рассчитывали на полную безнаказанность. Некоторые из столкновений дошли до сведения графа и последний написал к Зарудину письмо.
Вследствие такого бесцеремонного приглашения, Аракчеев, будучи и
сам артиллеристом, заинтересовался личностью капитана, вошел к нему, подсел к столику и у них завязалась оживленная беседа. На вопрос графа, зачем капитан едет в Петербург,
тот, не подозревая, что видит перед собою Аракчеева, брякнул, что едет объясниться с таким-сяким Аракчеевым и спросить, за что он, растакой-то сын, преследует его, причем рассказал все свое горе.
— Не может быть, — вдруг заявил он, — резоны он мне представил, почему относительно меня такой «казус» вышел: однофамилец и даже соименник со мной есть у нас в бригаде, тезка во всех статьях и тоже капитан, и
сам я слышал о нем, да и его сиятельство подтвердил, такой, скажу вам, ваше превосходительство, перец, пролаз, взяточник… за него меня его сиятельство считали, а
того, действительно, не токмо к наградам представить, повесить мало…
Когда подали шампанское, граф рассказал, как, по его ошибке, капитан был обходим множество раз разными чинами и наградами, и что он желает теперь поправить сделанное капитану зло, а потому предлагает тост за здоровье подполковника Костылева; далее, говоря, что тогда-то капитан был представлен к награде, пьет за полковника Костылева, затем за кавалера такого-то и такого-то ордена, причем и
самые ордена были поданы и, таким образом, тосты продолжались до
тех пор, пока он, капитан, не получил все
то, что имели его сверстники.
«Он действительно любит меня! — пронеслось в ее голове. — Любит, быть может, как сестру, как друга», — успокаивала она
сама себя, стараясь
тем заглушить
тот вчерашний внутренний голос, упрямо настаивавший на безусловной правоте и прозорливости Бахметьевой.
«Но ведь это я не для себя. Ведь это не любовная записка, не любовное свидание», — возражала она мысленно
сама себе, продолжая, между
тем, поддерживать общий разговор.
— А потому, что надеюсь, что меня пригласит невеста,
тем более, что я
самою судьбою произведен в ее конфиденты…
Большой проспект Васильевского острова
того времени, как и ныне, представлял из себя улицу застроенную домами, перед каждым из которых был палисадник, а
сама улица у тротуаров была обсажена деревцами, а тротуар тоже состоял из деревянной настилки. Мостовая была замощена лишь на половину.
Она, впрочем,
сама худо верила в
те истины, которые проповедовала.
Николай Павлович Зарудин прямо с Большого проспекта поехал к Андрею Павловичу Кудрину. Ему необходимо было высказаться, а Кудрин, кроме
того, что был его единственным, задушевным другом,
самим Провидением, казалось Зарудину, был замешан в это дело случайно переданною ему Натальей Федоровной запиской.
— Все это так, дружище, — заметил Зарудин, — но поступление в масоны я считаю таким жизненным шагом, на который нельзя решаться опрометью. Слушая тебя я на
самом деле искренно желал бы работать вместе с тобою, а между
тем, кругом меня в обществе говорят о вас — я буду откровенен — или хорошо, или очень дурно. Многие считают вас безбожниками.
В 1805 году Крестовский остров, ныне второстепенное место публичных гуляний, далеко не отличающееся никаким особенным изяществом, был, напротив
того, сборным пунктом для
самой блестящей петербургской публики, которая под звуки двух или трех военных оркестров, гуляла по широкой, очень широкой, усыпанной красноватым песком и обставленной зелеными деревянными диванчиками, дороге, шедшей по берегу зеркальной Невы, в виду расположенных на противоположном берегу изящных дач камергера Зиновьева, графа Лаваля и Дмитрия Львовича Нарышкина, тогдашнего обер-егермейстера.
Не имея возможности выслеживать государя Александра Павловича в его Капуе,
то есть на даче у Нарышкиных, граф Алексей Андреевич в
то время, когда государь проводил время в обществе Марьи Антоновны,
то беседуя с нею в ее будуаре,
то превращаясь в послушного ученика, которому веселая хозяйка преподавала игру на фортепиано,
то прогуливаясь с нею в ее раззолоченном катере по Неве, в сопровождении другого катера, везшего весь хор знаменитой роговой музыки, царский любимец нашел, однако, способ не терять Александра Павловича из виду даже и там, куда
сам не мог проникнуть.
По берегу Крестовского острова, восемьдесят лет
тому назад, при звуках военных оркестров, с одной,
то есть с сухопутной стороны и роговой придворной музыки, несшейся или с реки, или с противоположной Нарышкинской дачи, прогуливался, смело можно сказать, весь Петербург de la hante volee,
самого высшего, блестящего общества. Это происходило в будни в течение целого лета.
По воскресеньям, против трактира гремели оркестры,
то военный,
то так называемый бальный, и под звуки последнего, когда он играл, например, какой-нибудь любимый немецкий вальс на голос: «Ah, du mein lieber Augustin!», некоторые особенно ярые любители танцев пускались даже в
самый отчаянный пляс на эспланаде, усыпанной довольно крупноватым песком.
Но
самое большое и истинно изящное удовольствие именно этой молодежи было их Ritter Spiel,
то есть рыцарская игра, которой немцы крайне дорожили.
В один светлый петербургский вечер в июне месяце 1805 года, множество яликов и ялботов реяло по Неве от пристани в конце Зеленой улицы к
той пристани, которая была на Крестовском острове, насупротив Зиновьевой дачи, почти на
том самом месте, где теперь тянется длинный деревянный Крестовский мост.
Вследствие такого взгляда на супружество, он выбирал своих фавориток из низшего общественного круга, и
сам оставался холостым, несмотря на
то, что ему было, как мы уже сказали, около сорока лет. Это обстоятельство сильно беспокоило его мать, которой он был любимым детищем и предметом ее гордости. В письмах к нему она употребляла все свое красноречие, чтобы убедить его жениться, но убеждения матери действовали мало.
Тем более, что граф
сам сознавал свою позорную слабость, что ярко выражалась в
том, что, несмотря на роковое влияние на него женской красоты вообще и некоторых представительниц прекрасного пола в особенности, к женщинам в общем он относился озлобленно: любимой тенденцией его по адресу правнучек праматери Евы было следующее...
В описываемое нами время в селе Грузине царил образцовый порядок — там
сам граф входил положительно во все, и кроме
того, за всеми глядел зоркий глаз графской экономки Настасьи Федоровны Минкиной. На улицах села была необыкновенная чистота, не видно было ни сору, ни обычного в деревнях навозу, каждый крестьянин обязан был следить за чистотой около своей избы, под опасением штрафа или даже более строгого наказания.
Последний исполнял все ее капризы; так, в угоду ей, например, выстроил дорогой мост через овраг, разделяющий селения Старую и Новую Медведь, для нее же построил особый флигель, с наружною резьбою и зеркальными стеклами, своим изяществом невольно обращавший на себя внимание всякого зрителя,
тем более, что остальные постройки Грузинской мызы отличались
самою простою архитектурою и даже были окрашены в желтый цвет.
После переговоров с Лукьяновой Настасья Федоровна распустила слух о своей мнимой беременности и разыгрывала эту роль с неподражаемым искусством: она, например, носила подушку, которую постепенно увеличивала для
того, чтобы показаться на
самом деле беременною.
Незаметно пролетели летние месяцы, наступил сентябрь. Павел Кириллович Зарудин, давно заметивший странную перемену к себе в Федоре Николаевиче с
тех пор, как ненавистный ему Аракчеев стал посещать их дом, о чем с торжествующим видом передал ему
сам Хомутов, все-таки, по настоянию сына, поехал на Васильевский остров узнать решение судьбы молодого влюбленного гвардейца.
— Но я все-таки доволен, что удержал тебя от самоубийства, если жизнь, на
самом деле, не представляет для тебя ничего в будущем,
то кто же тебе мешает искать смерти, но не бесполезной, здесь, в кабинете, где пуля разбила бы тебе голову точно так же, как разбила твоего гипсового Аполлона, а там, где твоя смерть может послужить примером для других, может одушевить солдат и решить битву, от которой зависят судьбы народов.
Между
тем, Наполеон, не зная, как нанести удар Англии, обратил свои силы на ее союзников: во главе двухсоттысячной армии он устремился от Рейна на Вену
самым кратчайшим путем.
Не желая назначить главнокомандующим союзной армии Кутузова и не желая, с другой стороны, обидеть его назначением генерала Маака, австрийское правительство поручило армию двадцатичетырехлетнему брату императора, но с
тем, чтобы всем распоряжался генерал Маак; бланковые подписи императора делали его самостоятельным: он мог не стесняться действиями и поступать по своему усмотрению, но Маак был человек неспособный, и
сами немцы говорили, что имя его (Maakah) по-еврейски значит поражение.
Граф почти не пил
сам и не любил не только пьяниц, но даже пьющих, хотя не только не стеснял своих дворовых и крестьян веселиться по праздникам, но даже поощрял их к этому, устраивая народные гуляния; но какое же веселье без водки, этой исторической вдохновительницы русского народа, а между
тем, продажа и даже
самый привоз ее в Грузино строго преследовались властным помещиком.
Кроме
того, домоправительница-фаворитка обманывала графа и как хозяина села Грузина: во флигеле Настасьи в его отсутствие происходили безобразные сцены
самого широкого разгула, и шампанское лилось рекой.
—
То есть как
сам, что
сам?
— А помажь мозоль-то Настасье Федоровне, а
то она, да и мы, бабы, что смыслим… Такой и от нее приказ был, чтобы ты
сам пожаловал…
«Несомненно, что она призывает меня только для медицинской помощи… Разве я, безумец, не понимаю
то расстояние, которое разделяет ничтожного помощника аптекаря от фаворитки первого вельможи в государстве, фаворитки властной, всесильной, держащей в своих руках не только подчиненных грозного графа, но и
самого его, перед которым трепещет вся Россия» — неслось в голове Воскресенского.
— Да так, у него в привычку каждую ночь переряживаться да по селу шастать, за порядком наблюдать, да о себе
самом с крестьянами беседовать, раз и ко мне припер, в таком же, как ты рассказываешь, наряде да в очках, только я хитра, сразу его признала и шапку и парик стащила… Заказал он мне в
те поры никому о
том не заикаться, да тебя, касатик, я так люблю, что у меня для тебя, что на сердце,
то и на языке, да и с тобой мы все равно, что один человек…
— Нет, зачем пьян? Я дело говорю, ведь вы же
сами мне говорили, что меня больше жизни любите, что только часы, проводимые со мной и считаете счастливыми, а теперь, когда в будущем это счастье представляется вам сплошь, не урывками, и когда я этим хочу вас утешить, вы говорите, что я пьян… —
тем же тоном, наливая и опрокидывая в рот еще стакан вина, продолжал Егор Егорович.
Доброе-то дело я и
сам сделаю ближнему, коли он в настоящем несчастье — помогу, человека поддержу, коли он стоит
того, а поощрять дармоедство да бездельничанье ни
сам не стану, ни тебе не позволю.
Он — ему стыдно было сознаться в
том самому себе — боялся встречи с Настасьей Федоровной.
Теперь же граф сожалел, что не предупредил свою экономку-фаворитку, теперь он боялся, что она, обиженная и оскорбленная,
сама уйдет от него, между
тем как ее пленительный сладострастный образ все чаще и чаще стал восставать перед графом, так как его молодая жена была далеко не такой женщиной, которая могла бы действовать на чувственную сторону мужской природы.
— Да, я пригласила вас, чтобы, во-первых, с вами познакомиться, — Наталья Федоровна подчеркнула это слово, как бы давая понять, что она даже
сама позабыла о ночном визите к ней Настасьи, — так как граф сказал мне, что по нездоровью, вы не могли представиться мне в день нашего приезда и, кроме
того, заявить вам, что с моим приездом ваши обязанности не изменяются, так как хозяйством я заниматься не буду… Надеюсь, что граф будет по-прежнему вами доволен.
Когда же
сама Мавра Сергеевна заявила, кому она будто бы отдала свои деньги,
то на нее удивленно и с недоумением вытаращили глаза.
Наталье Федоровне все это было безразлично. Потрясенная до глубины души смертью отца, для нее почти неожиданной, хотя за несколько дней доктора очень прозрачно намекнули на бессилие науки и близость роковой развязки, она не обратила внимание на такое поспешное удаление ее горничной из Грузина, что, впрочем, объяснилось и
тем, что до 1 октября — срок, назначенный
самим графом для переезда в город, — было недалеко.
По объявлении войны, когда сделаны были военные распоряжения и русские войска двинулись к прусской границе, вдруг получено было известие о полном поражении Пруссии. Обстоятельство, неприятное
само по себе, было для нас
тем более неприятным, что придавало делу другой оборот. Не отказываясь от войны с Наполеоном, русские из союзников должны были обратиться в главных деятелей, и вместо
того, чтобы прогнать Наполеона за Рейн, должны были заботиться о защите своих собственных границ.
— Война будет объявлена очень скоро; если гвардия и останется в Петербурге,
то тебе можно будет сейчас же просить о переводе в действующую армию; в этом, конечно, не откажут, я
сам думаю сделать
то же, нас с тобой не особенно жалует начальство и с удовольствием отпустит под французские пули, а там, там настоящая жизнь… Жизнь перед лицом смерти!.. — с одушевлением воскликнул Андрей Павлович.
К
тому же он был человеком, скрывавшим от
самых близких ему людей свои мысли и предположения и не допускавшим себя до откровенной с кем-либо беседы. Это происходило, быть может, и от гордости, так как он одному себе обязан был своим положением, но граф не высказывал ее так, как другие. Пошлого чванства в нем не было. Он понимал, что пышность ему не к лицу, а потому вел жизнь домоседа и в будничной своей жизни не гнался за праздничными эффектами. Это был «военный схимник среди блестящих собраний двора».
— Ничего не действовало, — с грустью заключил он, — а тут раз, с месяц
тому назад, подозвала меня к себе Агафониха, да и говорит: «Помочь я тебе, парень, всерьез задумала, не помогают, видно, коренья-то приворотные в сухом виде, я твою зазнобушку попою сегодня вечером,
сама к тебе на шею бросится…
А как умерла она, домекнулся я, окаянный, что опоила ее Агафониха и отдалась она мне
сама не своя, заглодала с
тех пор тоска меня змеей лютою!..
Помощник управляющего Егор Егорович Воскресенский найден зарезавшимся в своей комнате, а в
том самом сарае, где месяц
тому назад она накрыла на любовном свидании свою горничную, покойную Глашу, усмотрен повесившимся на вожжах конюх Павел.