Неточные совпадения
По приказанию же Настасьи Федоровны, в вотчинное управление был написан официальный рапорт о
смерти у Лукьяновой новорожденного сына до крещения.
—
По пустякам…
Смерть моей матери, по-твоему, пустяки… — простонала она.
— Чего глазища-то на меня свои уставила, за правду рассердилась, непутевая… Мать при
смерти лежит, а она невесть где
по чужим людям слоняется… домой вернулась, чем бы прямо к матери, она с этим охальником, прости Господи, шуры-муры разводит, бесстыжая.
Он начал с Николаем Павловичем путь с востока на запад и тихо малыми шагами продолжал водить его, и говорил громко и внятно о жизни и
смерти; потом остановился, потрепал его
по плечу и воскликнул...
Желание
смерти, вопреки красноречивой проповеди его друга и брата
по духу Кудрина, нет-нет да и появлялось в душе еще не окрепшего в учении масонов неофита Зарудина, всякий раз, когда пленительный образ Натальи Федоровны восставал в душе Николая Павловича, а это происходило почти ежедневно.
— При чем тут беспокойство… Мы обязаны это сделать… Она мать наших двух товарищей
по оружию, умерших
смертью героев на честном поле брани… —
по обыкновению, с присущим ему пафосом, отвечал Кудрин.
Дарья Алексеевна при жизни своей предложила поселиться молодым в ее доме, а после
смерти отказала его
по завещанию Лидочке.
Петр Андреевич хорошо понимал, что
смерть Настасьи Минкиной поразила графа Аракчеева не как утрата любимой женщины, а как гибель верного испытанного друга, быть может, погибшего
по проискам его личных врагов; граф шел еще далее и был убежден, что это дело врагов России, желавших лишить его «ангела хранителя», подготовляя этим и его собственную гибель.
Петру Федоровичу не пришлось долго ждать, чтобы убедиться, что он этим путем избег действительно серьезной опасности — прошедшие перед его глазами за несколько лет грузинские драмы, включая сюда трагическую
смерть управляющего Егора Егоровича, драмы, в которых ему не раз приходилось быть не только молчаливым свидетелем, но и активным участником,
по призыву Настасьи Федоровны, памятовавшей его слова в одно из последних, их свиданий во флигеле.
Вскоре после
смерти и похорон Степана Васильева, на которых присутствовал сам граф, отдавая последний долг своему товарищу детских игр и столько лет гонимому им слуге, Семидалов был сделан на место покойного дворецким петербургского дома. В Грузине же, после убийства Настасьи Минкиной, граф Алексей Андреевич разогнал всех своих дворовых людей и ограничился присланными
по его просьбе полковником Федором Карловичем фон Фрикен четырьмя надежными денщиками, которые и составляли личную прислугу графа.
«В случае же
смерти моей жены ранее достижения сыном моим Петром сорокалетнего возраста и ранее выхода замуж моей дочери Марии — оговаривался завещатель — все права матери
по отношению пользования доходами переходят к сыну».
Петр Валерианович находился в Москве, в долгосрочном отпуску,
по причине со дня на день, как мы уже сказали, ожидаемой кончины его отца. Через шесть недель после его
смерти, ему надо было возвратиться к месту своего служения, а потому первая забота Ольги Николаевны была выхлопотать для него перевод в полки, расположенные ближе к Москве.
— Тяжело, брат, сойдешься с кем
по душе, а потом и видишь, что она норовит тебе гадость сделать, а
смерть не берет, одно остается — самому пойти за ней! — заключал он,
по обыкновению, свои угрюмые монологи.
Красивая внешность, соединенная с дымкой романической таинственности, окутывавшей прошлое Зыбина и послужившей поводом для московских сплетниц к всевозможным рассказам о любви к нему какой-то высокопоставленной дамы из высшего петербургского круга, ее измене, трагической
смерти, и призраке этой дамы, преследовавшем Зыбина
по ночам, так что он изменил совершенно режим своей жизни и день превращал в ночь и наоборот — сделали то, что молоденькая, впечатлительная, романически настроенная девушка влюбилась в красивого брюнета, в глазах которого, на самом деле, было нечто демоническое.
Чуткое сердце старухи Хвостовой угадало причины этого состояния духа выздоравливающего и занялось изысканием средств оказать ему радикальную помощь. Она поняла, что все здесь, в Москве и московском доме должно было напоминать молодому человеку ту, за которую он неустрашимо посмотрел в глаза преждевременной
смерти. Его надо было
по совершенном выздоровлении удалить из этого дома, из Москвы.
По возвращении в Зимний дворец, Николай Павлович заперся в своем кабинете и стал просматривать государственные бумаги, которым реестра не было сделано с самой
смерти Александра I.
Никто не отдает приказаний, пока сам не выучится повиноваться; никто без прав друг перед другом не возвышается, все подчинено определенной цели, все имеет значение, и тот самый человек, что сегодня делал государю
по команде на караул, завтра идет на
смерть за него.
«Поздно… — пронеслось в голове Хвостовой. — Впрочем, она умерла не от известия о
смерти сына, а от известия о его преступлении… Она там будет молиться за него и Господь
по молитве матери даст ему силу совершить подвиг исправления до конца…»
Наконец, засекли до
смерти полицеймейстера, майора Манжоса, и труп его привязали к хвосту лошади, которая таскала его
по мостовым улиц до тех пор, пока не остался только безобразный костяк.
Носился даже слух, что одного семинаристика, который шел домой из старорусского училища, закурили в карантине до
смерти. Он,
по незнанию, пошел
по неблагополучной половине дороги, так как последняя в некоторых местах в карантинном отношении делилась на две половины,
по правой можно было пройти свободно, а шедших
по левой забирали в карантин и окуривали.
Его повалили возле убитых, затем начали допрашивать и бить чем ни попало
по груди,
по лицу,
по животу, пока не забили до
смерти.
Захватили писаря Штоца, надели на него петлю и привязали к хвосту лошади. Испугавшаяся лошадь притащила его
по земле значительное расстояние, но благодаря своей ловкости и присутствию духа, писарь спасся от
смерти, причем ему помогли некоторые из поселян, находившихся в штабе.
На кладбище было пусто и тихо. Только яркое солнце по-прежнему весело играло на крестах монастырского храма и некоторых надгробных памятников, внося жизнь в это царство
смерти и далеко не гармонируя ни с печальным видом ряда могил, ни с настроением одиноко сидевшей на скамье Хвостовой, в душе которой были тоже и
смерть, и могила.
Грузинское имение было отдано государем Николаем Павловичем новгородскому корпусу, вследствие духовного завещания графа, предоставившего в нем право и выражавшего просьбу государю, после его
смерти назначить его наследника
по выбору и воле государя императора, если бы он при жизни себе не назначил такового.
Я узнал только, что он некогда был кучером у старой бездетной барыни, бежал со вверенной ему тройкой лошадей, пропадал целый год и, должно быть, убедившись на деле в невыгодах и бедствиях бродячей жизни, вернулся сам, но уже хромой, бросился в ноги своей госпоже и, в течение нескольких лет примерным поведеньем загладив свое преступленье, понемногу вошел к ней в милость, заслужил, наконец, ее полную доверенность, попал в приказчики, а
по смерти барыни, неизвестно каким образом, оказался отпущенным на волю, приписался в мещане, начал снимать у соседей бакши, разбогател и живет теперь припеваючи.
Неточные совпадения
На грудь кладет тихонько руку // И падает. Туманный взор // Изображает
смерть, не муку. // Так медленно
по скату гор, // На солнце искрами блистая, // Спадает глыба снеговая. // Мгновенным холодом облит, // Онегин к юноше спешит, // Глядит, зовет его… напрасно: // Его уж нет. Младой певец // Нашел безвременный конец! // Дохнула буря, цвет прекрасный // Увял на утренней заре, // Потух огонь на алтаре!..
Вдруг получил он в самом деле // От управителя доклад, // Что дядя при
смерти в постеле // И с ним проститься был бы рад. // Прочтя печальное посланье, // Евгений тотчас на свиданье // Стремглав
по почте поскакал // И уж заранее зевал, // Приготовляясь, денег ради, // На вздохи, скуку и обман // (И тем я начал мой роман); // Но, прилетев в деревню дяди, // Его нашел уж на столе, // Как дань, готовую земле.
Почтмейстер вдался более в философию и читал весьма прилежно, даже
по ночам, Юнговы «Ночи» и «Ключ к таинствам натуры» Эккартсгаузена, [Юнговы «Ночи» — поэма английского поэта Э. Юнга (1683–1765) «Жалобы, или Ночные думы о жизни,
смерти и бессмертии» (1742–1745); «Ключ к таинствам натуры» (1804) — религиозно-мистическое сочинение немецкого писателя К. Эккартсгаузена (1752–1803).] из которых делал весьма длинные выписки, но какого рода они были, это никому не было известно; впрочем, он был остряк, цветист в словах и любил, как сам выражался, уснастить речь.
— Н… нет, видел, один только раз в жизни, шесть лет тому. Филька, человек дворовый у меня был; только что его похоронили, я крикнул, забывшись: «Филька, трубку!» — вошел, и прямо к горке, где стоят у меня трубки. Я сижу, думаю: «Это он мне отомстить», потому что перед самою
смертью мы крепко поссорились. «Как ты смеешь, говорю, с продранным локтем ко мне входить, — вон, негодяй!» Повернулся, вышел и больше не приходил. Я Марфе Петровне тогда не сказал. Хотел было панихиду
по нем отслужить, да посовестился.
Соня беспрерывно сообщала, что он постоянно угрюм, несловоохотлив и даже почти нисколько не интересуется известиями, которые она ему сообщает каждый раз из получаемых ею писем; что он спрашивает иногда о матери; и когда она, видя, что он уже предугадывает истину, сообщила ему, наконец, об ее
смерти, то, к удивлению ее, даже и известие о
смерти матери на него как бы не очень сильно подействовало,
по крайней мере, так показалось ей с наружного вида.