Неточные совпадения
Мать учила сына молитвам, всегда водила его
с собою в церковь, не пропускала ни обедни, ни вечерни и постоянно внушала ему бережливость одежды и обуви. Только
отец, глава семейства, не подчинялся общему настроению всего домашнего быта — обращаться в постоянной деятельности, выражаясь словами самого графа Аракчеева.
Анна Павловна, оставшись после смерти ее
отца и
матери, совершенно разорившихся при жизни, круглой сиротою, была взята Дарьей Алексеевной, у которой прожила
с тринадцати до двадцати лет, влюбилась в какого-то грузинского князя, который увез ее из дома тетки, обманул и вскоре бросил.
Талечка, на самом деле, и по наружности, и по внутреннему своему мировоззрению была им. Радостно смотрела она на мир Божий,
с любовью относилась к окружающим ее людям, боготворила
отца и
мать, нежно была привязана к Лидочке, но вне этих трех последних лиц, среди знакомых молодых людей, посещавших, хотя и не в большом количестве, их дом, не находилось еще никого, кто бы заставил не так ровно забиться ее полное общей любви ко всему человечеству сердце.
Два лица, вносившие относительную жизнь в это отжившее царство, были — Екатерина Петровна Бахметьева, сверстница Талечки по годам, дочь покойного друга ее
отца и приятельницы
матери — бодрой старушки, почти молившейся на свою единственную дочурку, на свою Катиш, как называла ее Мавра Сергеевна Бахметьева, и знакомый нам, хотя только по имени, молодой гвардеец — Николай Павлович Зарудин,
с отцом которого, бывшим губернатором одной из ближайших к Петербургской губернии местностей, Федор Николаевич Хомутов был в приятельских отношениях.
Спальня эта была довольно большой комнатой, помещавшейся в глубине дома, невдалеке от спальни
отца и
матери,
с двумя окнами, выходившими в сад, завешанными белыми шторами. Сальная свеча, стоявшая на комоде, полуосвещала ее, оставляя темными углы. Обставлена она была массивною мебелью в белоснежных чехлах, такая же белоснежная кровать стояла у одной из стен, небольшой письменный стол и этажерка
с книгами и разными безделушками — подарками баловника-отца, довершали ее убранство.
По уходе подруги она поспешила проститься
с отцом и
матерью и ушла в свою комнату.
Последний, живой портрет своей покойной
матери, не имел
с ним ни малейшего сходства, кроме разве роста и осанки. В его красивом и открытом лице матовой белизны,
с большими умными карими глазами, тонким, совершенно правильным носом никто бы не нашел ни единой родственной черты
с лицом старика-отца.
Улучив, минуту, когда оба гостя занялись разговором
с ее
отцом о каких-то преобразованиях в русской армии, а
мать отправилась распорядиться по хозяйству, Наталья Федоровна незаметно выскользнула из гостиной в свою комнату, достала листочек бумаги и наскоро стала писать карандашом.
Наталья Федоровна тоже часто задумывалась о причинах совершенного непосещения их дома молодым Зарудиным, но вместе
с тем и была довольна этим обстоятельством: ей казалось, что время даст ей большую силу отказаться от любимого человека, когда он сделает ей предложение, в чем она не сомневалась и что подтверждалось в ее глазах сравнительно частыми посещениями старика Зарудина, их таинственными переговорами
с отцом и
матерью, и странными взглядами, бросаемыми на нее этими последними.
Значит, молодой Зарудин передал все Павлу Кирилловичу, а тот ее
отцу и
матери, а Николай Павлович, умозаключала она, мог передать все
отцу только при просьбе о согласии на брак
с нею.
Тому, что Наталья Федоровна не знала о существовании знаменитой фаворитки своего мужа, о чем знала и говорила вся тогдашняя Россия и даже Европа, она была обязана замкнутости своей девичьей жизни;
отец и
мать не решились посвятить ее в это, даже когда она сделалась невестою графа, причем первый ограничился, как мы видели, коротким объяснением
с Алексеем Андреевичем, две горничные Натальи Федоровны, перешедшие
с нею в дом графа, также находились относительно Минкиной в полной неизвестности.
— Загубил он мою молодость и красоту, каюсь, не вольной волюшкой сошлась я
с ним первый раз, улестил он меня подарками да ласками, да и страху вдоволь натерпелась я, ребеночек у меня от него есть, сынишка, седьмой год мальчишке, Миша зовут, не признает он себя
отцом его, да и мне не велит сказываться
матерью, подкидыш, да и весь сказ, а что я
с его графским сиятельством поделаю…
В том самом углу гостиной, где некогда притаившись любила играть в куклы маленькая Лидочка, теперь тоже сиживал, окруженный игрушками, хорошенький белокурый мальчик
с блестящими черными глазами, восьмилетний сын супругов фон Зееман — «Тоня», Антон Антонович II, как в шутку называли его
отец и
мать.
«Да кто же я такой? — спросил он сам себя, хотя и не в первый раз, но теперь
с особою горечью. — Я считаю Аракчеева своим
отцом, а ношу фамилию Шумского! Моя
мать мещанка, а я считаю себя дворянином!.. Кто же я такой? Кто же я такой?»
Он ехал туда
с надеждою узнать
отца и
мать, думая найти родных его сердцу, думая разделить
с ними свое горе, выплакать его на родной груди, найти себе родственное участие и утешение в глазах
матери, но, увы, жалко обманулся.
Императрица-мать поняла все несчастье; она не находила ни слов, ни слез, чтобы выразить все, ею испытываемое: она оставалась неподвижною. Великий князь встал, вошел в алтарь и переговорил потихоньку
с духовником императрицы-матери,
отцом Криницким, который тотчас же направился медленными шагами к своей августейшей духовной дочери и сказал, подавая ей крест...
Угар страсти, естественно, должен был окончиться, а вместе
с ним окончились и счастливые дни для Марьи Валерьяновны. Это совпало
с рождением сына-первенца, — сына, названного, по настоянию
матери, в честь
отца Евгением.
Неточные совпадения
Ему бы следовало пойти в бабку
с матерней стороны, что было бы и лучше, а он родился просто, как говорит пословица: ни в
мать, ни в
отца, а в проезжего молодца».
— И чего-чего в ефтом Питере нет! —
с увлечением крикнул младший, — окромя отца-матери, все есть!
Среди кладбища каменная церковь,
с зеленым куполом, в которую он раза два в год ходил
с отцом и
с матерью к обедне, когда служились панихиды по его бабушке, умершей уже давно и которую он никогда не видал.
Вот у нас обвиняли было Теребьеву (вот что теперь в коммуне), что когда она вышла из семьи и… отдалась, то написала
матери и
отцу, что не хочет жить среди предрассудков и вступает в гражданский брак, и что будто бы это было слишком грубо,
с отцами-то, что можно было бы их пощадить, написать мягче.
— Вот еще что выдумал! — говорила
мать, обнимавшая между тем младшего. — И придет же в голову этакое, чтобы дитя родное било
отца. Да будто и до того теперь: дитя молодое, проехало столько пути, утомилось (это дитя было двадцати
с лишком лет и ровно в сажень ростом), ему бы теперь нужно опочить и поесть чего-нибудь, а он заставляет его биться!