Неточные совпадения
— И какому заморскому принцу вы
ее в жены готовите? — не без ядовитости спрашивали собравшиеся нередко у гостеприимных Хомутовых их знакомые, все больше такие
же, как Дарья Алексеевна, отставные полковые дамы с мужьями, сослуживцами Федора Николаевича.
— Вот то-то и оно… Этого-то мне допытаться и хочется, а как приступиться, ума не приложу. С Талечкой говорить без толку не приходится, а, между тем, лучшей для
ней партии и желать нечего — человек он хороший, к старшим почтительный, не то что все остальные петербургские блазни, кажись бы в старых девках дочь свою сгноила, чем их на ружейный выстрел к
ней подпустила бы. К тому
же и рода он хорошего, а со стариком вы приятели.
— А как
же насчет Бахметьевской, отвадить как-нибудь по-деликатному или матери сказать? — после некоторого молчания, с расстановкой, как бы робея, спросила
она.
Спальня эта была довольно большой комнатой, помещавшейся в глубине дома, невдалеке от спальни отца и матери, с двумя окнами, выходившими в сад, завешанными белыми шторами. Сальная свеча, стоявшая на комоде, полуосвещала
ее, оставляя темными углы. Обставлена
она была массивною мебелью в белоснежных чехлах, такая
же белоснежная кровать стояла у одной из стен, небольшой письменный стол и этажерка с книгами и разными безделушками — подарками баловника-отца, довершали
ее убранство.
— Катя, Катечка, что ты, что с тобой? — повторяла
она, еще ниже наклоняясь к рыдавшей подруге. — Да скажи
же хоть слово…
На
ее уход не было со стороны родителей обращено особенного внимания, так как был уже десятый час вечера, в доме
же ложились рано.
Она мысленно снова шаг за шагом во всех деталях стала припоминать его взгляды, слова, даже жесты, и порой
ей казалось, что все это весьма обыкновенно, ничего не доказывает, порой
же во всем этом
она видела ясно и непреложно его любовь к
ней.
„Тайна сия велика есть, я
же глаголю во Христа и во церковь“, — припомнились
ей слова апостола.
«Он должен отказаться от этой любви, ведь я
же отказываюсь от своей, чтобы спасти Катю. Он тоже должен спасти
ее, хотя бы во имя любви ко… мне».
— Позволь, какой
же это ребенок, когда ты говоришь, что
ей восемнадцать лет… значит, совсем невеста.
«Но как я передам
ее ему?» — возник, в
ее уме вопрос, но
она нашла тотчас
же и ответ на него: «При прощании он всегда прощается со мной с последней».
«Боже мой, что я наделала, ведь я
же могла незаметно переложить
ее в другую руку, но… мне казалось, что маменька пристально смотрит на меня», — соображала
она, к слову сказать, довольно поздно.
— Дай Бог. Насилие над совестью ближнего по моему мнению позорнейшее из преступлений! Что
же касается до того, что
она не имеет понятия о земной любви, то в этом ты ошибаешься и доказательство тому лежит в моем кармане.
— Где
же она… эта записка?.. Может,
она и не ко мне? — пробормотал Зарудин, нетерпеливо перебивая приятеля.
— Послушай, Николай, это еще что, ведь так мы с тобой, пожалуй, и всерьез поссоримся. «Может, не ко мне», так к кому
же, не ко мне ли, которого Наталья Федоровна первый раз в жизни видит… Это похоже на клевету и совсем не вяжется с твоими восторженными о
ней отзывами… да и не скрою, брат, — не красиво…
Он сознавал, что не мог извинить
ей, подобно Кудрину, этого первого дебюта на сцене заурядного житейского романа; для Андрея Павловича
она была просто милая девушка невеста, будущая хорошая жена, для него
же она была божество, луч света, рассекавший окружающий его мрак.
— А чего
же ты там через день по вечерам около
нее торчал?..
Что
же касается до физической красоты, то
она, не в смысле правильных черт, конечно, почти всегда или сопровождает красоту нравственную, или
же бледнеет и стушевывается перед
ней, так что в расчет приниматься не может.
Николай Павлович, продолжая идти с
ней рядом, не вымолвил ни слова. На его лице скользила лишь по временам все та
же полупрезрительная улыбка.
— Попросить… за
нее… — повторил он. — Что
же именно?
— Кто
же эта
она? Или мне надо догадаться? Разрешить эту шараду? — ядовито спросил он.
— Нет, зачем
же догадываться… Я скажу… Это Катя Бахметьева… — совершенно просто ответила
она.
— Наш разговор, о котором вы вспомнили, касался, Наталья Федоровна, совершенно иного чувства любви, нежели то, которое, как я заключил из ваших слов, питает ко мне Екатерина Петровна, — начал он. — Я тоже готов любить
ее, как друга, но
она едва ли удовлетворится таким чувством. Иного
же я питать к
ней не могу…
— Кого? — сорвалось у
нее с языка, но
она тотчас
же опомнилась. — Простите…
— Да неужели
же вы до сих пор не поняли, что я люблю… вас, — подавленным шепотом произнес он, наклонившись к
ней совсем близко.
Дом Хомутовых был единственный, куда Мавра Сергеевна отпускала зачастую свою дочь одну, в домах
же остальных знакомых и у себя — ни там, ни здесь не бывал Зарудин, —
она не могла наметить кавалера, к которому бы дочь относилась с исключительным вниманием.
— Свое мнение; грех тебе, Катя, большой грех, — прерывая слова рыданиями, заговорила
она. — Хорошего
же ты мнения о своем друге.
Екатерина Петровна слушала
ее молча, стоя около небольшого столика, на который поставила недопитый Талечкой стакан с водой, на лице
ее были видны переживаемые быстро друг за другом сменяющиеся впечатления. Когда
же Наталья Федоровна кончила,
она тихо подошла к
ней, опустилась перед
ней на колени и, полная искреннего раскаяния, произнесла...
— Не только можно, но должно. Теперь только начинается твоя жизнь… Ты знаешь, что
она любит тебя. Твои и
ее родители согласны, зачем
же стало дело? Веселым пирком, да и за свадебку.
— Но, во-первых, в основе этого подозрения лежала твоя безумная к
ней любовь, это была просто ревность к идеалу, которым, ты полагал,
она перестала быть, а во-вторых, что касается вопроса, стоишь ли ты
ее, то это уже исключительно
ее дело. Если
же ты хочешь слышать мое мнение, пожалуй, скажу тебе откровенно, что действительно не стоишь.
— Ты прав, ты совершенно прав, — даже привскочил с кресла Зарудин и, схватив руку Кудрина, стал крепко жать
ее. — Я из более продолжительного знакомства с
нею вынес такое
же впечатление — это положительно ангел во плоти.
«А что, если отец говорит правду, если
она и не думает разделять его любовь… Что
же такое, в самом деле, что
она смутилась, почти лишилась чувств при его неожиданном признании. Может, потому-то
она и ходатайствовала за другую, что совершенно равнодушна к нему, а он приписал это самоотвержению
ее благородного сердца», — замелькали в его голове отрывочные мысли.
Горячо молилась Наталья Федоровна о том
же перед образом Божьей Матери, старинного письма, висевшем в
ее комнате.
Тот
же домашний доктор Хомутовых Федор Карлович Кранц, вылечивший Талечку от физической болезни, когда старики Хомутовы передали ему о странном состоянии духа их дочери, посоветовал доставлять
ей как можно более развлечений.
На другой
же день Федор Николаевич повез
ее на излюбленное место гуляний тогдашних петербуржцев — Крестовский остров.
Кроме своей красоты, Настасья сразу
же понравилась графу своею расторопностью и аккуратностью. О
ней прежние графские слуги отзывались...
Она понимала, что борьба эта будет трудной, но все
же надеялась не остаться побежденной.
— Какое
же слово я дал, ваше превосходительство, я свою дочь в выборе принуждать не буду, а
она о Николае Павловиче и думать забыла, с большим вниманием и интересом к графу относится.
После
же последнего визита графа, когда он сделал такой прозрачный намек,
она окончательно поняла, что догадки
ее справедливы.
Дарья Алексеевна чутким материнским сердцем угадывала, что происходит в сердце и в уме
ее дочери и, действуя умно и тактично, не задавала преждевременно прямого вопроса о согласии Талечки на брак с графом, даже после ясного намека последнего. Своему мужу
она строго настрого наказала действовать точно так
же.
Несмотря на то, что граф очень спешил свадьбой, все
же на приготовление к
ней потребовалось более месяца.
Когда
же эта искра потухла, когда предположение о том, что любимая девушка сделается женою другого, стало совершившимся фактом, Зарудин понял, чем в его жизни была Наталья Федоровна Хомутова, и какая пустота образовалась вокруг него с исчезновением хотя отдаленной, гадательной, почти призрачной возможности назвать
ее своею.
А теперь? Если
она теперь присылкой этого билета так безжалостно глумится над известным
ей его чувством, значит,
она никогда не любила его, значит,
она довольна сделанной
ею блестящей партией, значит,
она такая
же… как и все!
«Он не прав, он
ее идеализирует! — мысленно возражает он самому себе. — Доказательство этого, роковой билет, присланный, несомненно,
ею, так как не граф
же Аракчеев пришлет приглашение на свадьбу сыну своего врага, лежит перед ним на письменном столе… Значит, прав он, Зарудин, а не Кудрин».
«Зачем
же ему жить? Какая теперь цель его жизни? Была одна — поклонение
ей, служение обществу во имя
ее, принесение себя в жертву для
нее… а теперь… путеводная звезда потухла, кругом пустота, тьма… надо и идти… во тьму…»
— Эту, брат, песню я от тебя слыхал не раз и меня ты
ею не удивишь, что ты там ни говори, я сердечно рад, видя тебя хотя по-прежнему с шалою, но все
же целой головой. Быть может, я продолжаю еще твердо надеяться, что эта твоя контузия принесет тебе пользу, послужит уроком и вернет тебя в твое нормальное состояние.
— Но кто
же, как не
она, прислал мне этот билет, это приглашение? Кто? Ведь не сам
же граф.
Тем хуже, я сильнее сознаю, что именно я потерял в
ней… но все
же потерял, потерял окончательно… и одинок, совсем одинок…
Наполеон видел и невыгодное расположение союзной армии, и намерение
ее обойти его правый фланг, чтобы отрезать ему дорогу на Вену и отделить от остальных полков, расквартированных в окрестностях этого города; поэтому он был почти уверен в победе и накануне битвы велел объявить по армии следующее воззвание: «Позиции, занимаемые нашими — страшны; и в то
же время, как русские будут идти в обход моего правого фланга, они мне подставят свой фланг.
Граф почти не пил сам и не любил не только пьяниц, но даже пьющих, хотя не только не стеснял своих дворовых и крестьян веселиться по праздникам, но даже поощрял их к этому, устраивая народные гуляния; но какое
же веселье без водки, этой исторической вдохновительницы русского народа, а между тем, продажа и даже самый привоз
ее в Грузино строго преследовались властным помещиком.
Неточные совпадения
А тот… но после всё расскажем, // Не правда ль? Всей
ее родне // Мы Таню завтра
же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, // Не только грусть… душа моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась
она.
«Княжна, mon ange!» — «Pachette!» — «—Алина»! — // «Кто б мог подумать? Как давно! // Надолго ль? Милая! Кузина! // Садись — как это мудрено! // Ей-богу, сцена из романа…» — // «А это дочь моя, Татьяна». — // «Ах, Таня! подойди ко мне — // Как будто брежу я во сне… // Кузина, помнишь Грандисона?» // «Как, Грандисон?.. а, Грандисон! // Да, помню, помню. Где
же он?» — // «В Москве, живет у Симеона; // Меня в сочельник навестил; // Недавно сына он женил.
Освободясь от пробки влажной, // Бутылка хлопнула; вино // Шипит; и вот с осанкой важной, // Куплетом мучимый давно, // Трике встает; пред ним собранье // Хранит глубокое молчанье. // Татьяна чуть жива; Трике, // К
ней обратясь с листком в руке, // Запел, фальшивя. Плески, клики // Его приветствуют.
Она // Певцу присесть принуждена; // Поэт
же скромный, хоть великий, //
Ее здоровье первый пьет // И
ей куплет передает.
«Так ты женат! не знал я ране! // Давно ли?» — «Около двух лет». — // «На ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «Ты
ей знаком?» — «Я им сосед». — // «О, так пойдем
же». Князь подходит // К своей жене и
ей подводит // Родню и друга своего. // Княгиня смотрит на него… // И что
ей душу ни смутило, // Как сильно ни была
она // Удивлена, поражена, // Но
ей ничто не изменило: // В
ней сохранился тот
же тон, // Был так
же тих
ее поклон.
Два дня ему казались новы // Уединенные поля, // Прохлада сумрачной дубровы, // Журчанье тихого ручья; // На третий роща, холм и поле // Его не занимали боле; // Потом уж наводили сон; // Потом увидел ясно он, // Что и в деревне скука та
же, // Хоть нет ни улиц, ни дворцов, // Ни карт, ни балов, ни стихов. // Хандра ждала его на страже, // И бегала за ним
она, // Как тень иль верная жена.