Неточные совпадения
Прадед графа Аракчеева, Степан, умер капитаном, служа в армейских полках; дед, Андрей, был убит в турецком походе Миниха, армейским поручиком, а отец его, тоже Андрей, служил в гвардии, в Преображенском полку, и воспользовавшись милостивым манифестом 18 февраля 1762
года,
по которому на волю дворян представлялось служить или
не служить, вышел в отставку в чине поручика и удалился в свое небольшое поместье в 20 душ крестьян, которые при разделах пришлись в его долю из жалованного предку наследия, в тогдашнем Вышневолоцком уезде Тверской губернии.
Вся эта обстановка напоминала фон Зееману
годы его юности, и он мысленно стал переживать эти минувшие безвозвратные
годы, все испытанное им, все им перечувствованное, доведшее его до смелой решимости вызваться прибыть сегодня к графу и бросить ему в лицо жестокое, но,
по убеждению Антона Антоновича, вполне заслуженное им слово, бросить, хотя
не от себя, а
по поручению других, но эти другие были для него дороже и ближе самых ближайших родственников, а
не только этой «седьмой воды на киселе», каким приходился ему ненавистный Клейнмихель.
— Наша-то? Да разве наша в этих делах что-нибудь смыслит? Ребенок ведь сущий, хотя и восемнадцатый
год, пора, когда наши матери
по трое детей имели, глядит ему в рот, что он скажет, и сама сейчас словами засыплет, а чтобы на нежные взгляды его внимание обратить или улыбочкой ответить… с нее это и
не спрашивай… — с оттенком горечи заметила Дарья Алексеевна.
— И вечно ты, мать, с экивоками и разными придворными штуками, — с раздражением в голосе отвечал он. — Знаешь ведь, что
не люблю я этого,
не первый
год живем. «Отвадить по-деликатному или матери сказать», — передразнил он жену. — Ни то, ни другое, потому что все это будет иметь вид, что мы боимся, как бы дочернего жениха из рук
не выпустить, ловлей его пахнет, а это куда
не хорошо… Так-то, мать, ты это и сообрази… Катя-то у нас?
В 1805
году Крестовский остров, ныне второстепенное место публичных гуляний, далеко
не отличающееся никаким особенным изяществом, был, напротив того, сборным пунктом для самой блестящей петербургской публики, которая под звуки двух или трех военных оркестров, гуляла
по широкой, очень широкой, усыпанной красноватым песком и обставленной зелеными деревянными диванчиками, дороге, шедшей
по берегу зеркальной Невы, в виду расположенных на противоположном берегу изящных дач камергера Зиновьева, графа Лаваля и Дмитрия Львовича Нарышкина, тогдашнего обер-егермейстера.
Мало чувствительный к какой бы то ни было музыке, Аракчеев — искренно или нет — очень жаловал нарышкинскую роговую музыку и от времени до времени жители Петербургской стороны, особенно Зеленой улицы, видали
летом под вечер едущую мимо их окон довольно неуклюжую зеленую коляску на изрядно высоком ходу; коляска ехала
не быстро, запряженная
не четверкою цугом, как все ездили тогда, а четверкою в ряд, по-видимому, тяжелых, дюжих артиллерийских коней.
— Вижу, матушка, ваше сиятельство, что нет в вас ни на столько хитрости, — Минкина показала на кончик мизинца своей правой руки. — Хорошо, значит, я сделала, что поспешила предстать перед ваши ясные очи, пока люди обо мне вам ни весть чего наговорить
не успели… Все равно,
не нынче-завтра узнали бы вы, кто здесь до вас восемь
лет царил да властвовал, кого и сейчас в Грузине, в Питере, да и
по всей Россее называют графинею…
В кабинете молодого Зарудина, обстановка которого за это время почти ни в чем
не изменилась, если
не считать нескольких привезенных из Парижа безделушек, украшавших письменный стол и шифоньерку, да мраморной Венеры, заменившей гипсового Аполлона, разбитого пулей, если помнит читатель, предназначавшейся для самого хозяина этого кабинета, сидели и беседовали,
по обыкновению прошлых
лет, Николай Павлович Зарудин и его друг Андрей Павлович Кудрин.
Я тридцать пять
лет в службе, был губернатором в двух губерниях и везде был отличаем начальством и великой княгиней Екатериной Павловной. Никогда
не просил, никогда ничего
не получал и до сих пор
не имею даже в петлице украшения. Ныне
по проискам и клевете лишен места, а с тем вместе, дневного пропитания, и подобно страдальцу при овчей купели, взываю: человека
не имам.
Мы лишь мельком упомянули о ней в нашем повествовании, так как она до сих пор
не играла и
не могла играть в нем какой-либо роли
по малолетству — в последний раз мы встретили ее у постели умирающего Федора Николаевича Хомутова, когда ей шел двенадцатый
год.
Это были томительно однообразные
годы. Все в России, от мала до велика, с нервным напряжением прислушивались к известиям с театра войны, казалось, с непобедимым колоссом — Наполеоном. В каждой семье усиленно бились сердца
по находившимся на полях сражения кровопролитных браней близким людям. Частные интересы, даже самая частная жизнь казались
не существующими.
С этим-то поручением графини Аракчеевой и появился капитан фон Зееман в приемной всесильного графа 11 января 1815
года «
по личному,
не служебному делу», как заявил он пораженному его присутствием Клейнмихелю, что, вероятно,
не забыл читатель.
— Кстати, посмотри, Алексей Андреевич, на моих гвардейцев. У меня всякий раз, как я смотрю на них, сердце обливается кровью, сколько они в походах испытали трудов, лишений и опасностей. Поход кончился, мы с тобой отдыхаем, а им служба в мирное время едва ли
не тягостнее, чем в военное. Как подумаю еще и то, что
по выходе в отставку, после 25
лет службы, солдату негде голову преклонить, у него нет семейного очага.
— Это
не будет новостью для вашего величества, вам известно, что я, будучи военным министром, поселил в 1807
году на казенных землях Могилевской губернии два батальона елецкого и полоцкого полков, но дело
не получило развития
по независящим от меня обстоятельствам…
Брат Паши, Василий Антонов, молодой парень,
лет девятнадцати, находился поваренком в графской кухне. Он увидал в окно, что сестра его побежала растрепанная
по направлению к Волхову. «Что-нибудь, да
не ладно!» — подумал он и погнался за ней.
Определить его
лета по полному, совершенно бритому, плутоватому лицу было довольно затруднительно —
не то ему было
лет сорок,
не то пятьдесят, а может, и более.
Петру Федоровичу
не пришлось долго ждать, чтобы убедиться, что он этим путем избег действительно серьезной опасности — прошедшие перед его глазами за несколько
лет грузинские драмы, включая сюда трагическую смерть управляющего Егора Егоровича, драмы, в которых ему
не раз приходилось быть
не только молчаливым свидетелем, но и активным участником,
по призыву Настасьи Федоровны, памятовавшей его слова в одно из последних, их свиданий во флигеле.
Сама хозяйка — высокая, худая старуха,
лет около шестидесяти, с белыми, как лунь, волосами, причудливые букли которых спускались на виски из-под никогда
не покидавшего голову Ольги Николаевны черного кружевного чепца с желтыми муаровыми лентами, одетая всегда в темного цвета платье из легкой или тяжелой материи, смотря
по сезону — производила впечатление добродушной и сердечной московской аристократки, тип, сохранившийся в сановных старушках Белокаменной и до сего дня.
Оба они в один
год сошли в могилу, почти следом за своей монархиней, когда их единственной дочери шел двадцать шестой
год,
не оставив ей никакого состояния, кроме знатности и красоты. Последняя в тот романтический век была сама
по себе хорошим капиталом,
не в том смысле, как понимается это выражение теперь, а действительным состоянием, обеспечивающим девушку на всю жизнь и делающим ее счастливой и довольной.
С тех пор семейство Хвостовых, состоявшее из мужа и жены, сына Петра, родившегося в Петербурге, и дочери Марии — москвички
по рождению,
не покидало Москвы, где Валериан Павлович,
лет за семь до того времени, с которого начинается наш рассказ, умер сенатором.
Искренно оплакивая кончину горячо любимого ею супруга, Ольга Николаевна
не давала горю овладеть ею совершенно, памятуя, что на ней лежат обязанности
по отношению к сыну, которому шел двадцать второй
год и он был поручиком артиллерии и стоял с бригадой в одной из южных губерний, и к дочери — шестнадцатилетней красавице Мери, как звала ее мать.
Читатель, вероятно,
не забыл, следя за судьбой героев нашего правдивого повествования, что Сергей Дмитриевич Талицкий — этот кузен и злой гений Екатерины Петровны Бахметьевой, так трагически исчезнувшей со сцены нашего романа, считался после войны 1812
года,
по официальной справке, пропавшим без вести.
— Хоть одно умное дело сделаете в продолжение всей вашей жизни. Конечно, для вас, с непривычки, тяжелою покажется строгая монастырская жизнь, но чтобы облегчить ее и дать вам возможность хоть на первый раз
не испытывать всех лишений, я каждый
год буду присылать вам
по тысяче рублей.
В задачи нашего повествования
не входят вопросы
по исторической патологии, к каковой, несомненно, должно быть отнесено, как иноземный нарост на здоровом русском теле — событие 14 декабря 1825
года.
«Жизнь есть служба! — любил повторять граф. — Великий князь Николай Павлович, — добавлял он
по обыкновению, — совершенно разделяет мое мнение. Еще в молодости, после войны двенадцатого
года, раз во время царскосельских маневров он сказал мне замечательные слова, которых я
не забуду пока жив. Я записал их слово в слово и выучил наизусть, как катехизис».
— Присягая покойному государю, — отвечал Гагарин, — мы присягали вместе и тому наследнику, который назначен будет. Теперь мы
не имеем ввиду никакого акта, которым он назначал себе наследника: следовательно, долг наш — обратиться к коренному закону 1797
года, а
по этому закону, при беспотомственной кончине императора, престол переходит к старшему после него брату.
— Зарудин, пожалуй, и прав, — заметил Антон Антонович, — но в сущности, что нам теперь до этого за дело — жива или
не жива Екатерина Петровна Бахметьева, да притом еще замужняя? Что может изменить она в строе жизни Николая Павловича?.. Тогда дело другое, а теперь, по-моему, нет основания волноваться… Прошло пятнадцать
лет, нельзя же теперь перетряхивать старые истории.
Ты сам томился два
года в заключении
по необходимости, но
не по справедливости.
15 июля 1831
года Василий Васильевич Хрущев получил предписание батальонного командира распорядиться помещением на квартирах имеющую прибыть 7-ю фузелерную роту, которая плыла
по Ильменю на катерах; было приказано разместить ее
по гумнам и
не дозволять новоприбывшим никакого сношения с поселянами.
Первые, а
по следам их и вторые, нашли даже в нем причину вспыхнувшего бунта, несмотря на то, что имя Аракчеева
не было даже произнесено злодеями, что подтверждают все оставшиеся записки очевидцев кровавых дней 1831
года.
Он выслушал ее, казалось, совершенно спокойно, ей даже показалось, что чересчур равнодушно, и она приписала это всеисцеляющему времени, хотя, судя
по себе,
не признавала за долгими
годами целительного средства от несчастной любви.
— Что же ты молчишь, как рыба, или
не рада встрече, после такой долгой разлуки… Ведь, говорит же французская пословица, что всегда возвращаются к своей первой любви… Хорошо же ты возвращаешься… Молчишь, точно встретилась с выходцем с того света… Я, вот, так рад, что встретился с тобой, кузинушка, давно я тебя уже выследил, да выбирал удобное место и время… Надоело мне, чай, так же, как и тебе, носить столько
лет чужую кожу — отрадно поговорить
по душе с близким человеком, которого нечего бояться…
Алексей Андреевич ровно ничего
не понимал: он был глубоко убежден, что это труп Екатерины Петровны Бахметьевой, хотя
не мог уяснить себе, как она, утопленная
по распоряжению Настасьи Минкиной семнадцать
лет тому назад в проруби Невы, близ села Рыбацкого, как,
по крайней мере, рассказал ему со всеми подробностями Петр Федорович Семидалов — подневольный исполнитель злодейской воли покойной грузинской домоправительницы, могла очутиться на дне Волхова, по-видимому, недавно удавленная и брошенная в эту реку, а теперь ему читают подробные приметы, несомненно схожие с приметами утопленницы, и говорят, что она
не кто иная, как пропавшая без вести полковница Зоя Никитишна Хвостова, рожденная Белоглазова.