Неточные совпадения
Начиная же с 1815 года, то есть именно с того времени, которое мы избираем за исходный пункт нашего правдивого повествования, он стоял
на высоте своего могущества — быв
правою рукою императора и рассматривал вместе с ним все важнейшие дела государственного управления, не исключая и дел духовных.
— Меня отличили, вызвали из ничтожества! — говаривал граф Аракчеев и был совершенно
прав, как видим мы из вышеприведенного краткого очерка детства и юности этого замечательного русского государственного деятеля, за который читатель, надеюсь, не посетует
на автора.
Выйдя из Пажеского корпуса 18 лет, он сделался модным гвардейским офицером, каких было много. Он отлично говорил по-французски, ловко танцевал, знал некоторые сочинения Вольтера и Руссо, но кутежи были у него
на заднем плане, а
на первом стояли «
права человека», великие столпы мира — «свобода, равенство и братство», «божественность природы» и, наконец, целые тирады из пресловутого «Эмиля» Руссо, забытого во Франции, но вошедшего в моду
на берегах Невы.
«Не имею
на это
права, как нижний чин, а перчатки у меня за рукавом», — отвечаю я ему.
Эта степень возлагала
на члена обязанность распространять масонское учение и давала
права рекомендации в ложу «аппрантивов».
Во-вторых, Дмитрий Львович имел и другие
права на знаменитость, а именно: супруга его, прелестнейшая из прелестнейших женщин, столь известная Марья Антоновна, пользовалась особенным вниманием императора Александра Павловича.
Когда в следующем 1796 году великий князь Павел Петрович, сделавшись уже императором, подарил возведенному им в баронское, а затем графское достоинство и осыпанному другими милостями Аракчееву село Грузино с 2500 душами крестьян, Алексей Андреевич переехал туда
на жительство вместе с Настасьей Федоровной и последняя сделалась в нем полновластной хозяйкой, пользуясь неограниченным доверием имевшего мало свободного времени, вследствие порученных ему государственных дел, всесильного графа,
правой руки молодого государя, занятого в то время коренными и быстрыми преобразованиями в русской армии.
«Он не
прав, он ее идеализирует! — мысленно возражает он самому себе. — Доказательство этого, роковой билет, присланный, несомненно, ею, так как не граф же Аракчеев пришлет приглашение
на свадьбу сыну своего врага, лежит перед ним
на письменном столе… Значит,
прав он, Зарудин, а не Кудрин».
Переложив пистолет в
правую руку, он левой взял стоящий
на его письменном столе небольшой акварельный портрет в синей бархатной рамке и с каким-то благоговением поднес его к своим пересохшим от внутреннего волнения губам.
Он весь выпрямился, как бы делая над собой неимоверное внутреннее усилие, осторожно поставил потрет
на место и, откинувшись в кресло, поднес дуло пистолета к
правому виску. Холод прикоснувшегося к телу металла заставил его нервно содрогнуться — он отнял пистолет.
— Ничуть… Во-первых, положение твое, что все то разумно, что существует, касается только существующего в природе, а не созданного людьми и их отношениями; в последнем случае в большинстве только и существует неразумное, а во-вторых, в каких бы обстоятельствах человек ни очутился, он не имеет никакого
права посягать
на то, что ему не принадлежит.
— Может быть, и так. Но ведь из единицы и составляются массы. Если ты имеешь
право рассуждать так, то почему же не имеет
на это
право другой, третий и так далее… Но не в этом дело. Сперва ответь мне, что такое случилось со вчерашнего дня, когда мы виделись и так задушевно беседовали с тобой, что ты решился
на такое попирающее и божеские, и человеческие законы преступление, как самоубийство?
Андрей Павлович встал с кресла, пододвинутого им к кровати, вышел в кабинет и тотчас же вернулся, держа в
правой руке розовый пригласительный билет
на свадьбу графа Аракчеева.
Николай Павлович, казалось, пожирал восторженным взглядом своего друга.
На лице его появилось выражение какого-то спокойствия, отчаяния и отчаянной решимости. Он даже приподнялся в постели
на локте левой руки, а
правую протянул Кудрину.
Наполеон видел и невыгодное расположение союзной армии, и намерение ее обойти его
правый фланг, чтобы отрезать ему дорогу
на Вену и отделить от остальных полков, расквартированных в окрестностях этого города; поэтому он был почти уверен в победе и накануне битвы велел объявить по армии следующее воззвание: «Позиции, занимаемые нашими — страшны; и в то же время, как русские будут идти в обход моего
правого фланга, они мне подставят свой фланг.
—
На другой! — лаконично отвечала она и протянула к нему
правую ногу.
— Красивый… нашел красоту… Да нешто мне, обласканной твоею графскою милостью, нужен кто? Нешто я гляжу
на кого… Ведь скажет,
право, такую околесину… — припав головой к груди сидевшего рядом с ней
на диване Аракчеева, в душу проникающим голосом заговорила она.
Наталья Федоровна говорила совершенно искренно, она действительно даже не подозревала о существовании среди графской дворни женщины, заслуживающей ее исключительного внимания, в чем, видимо, так настойчиво сомневалась ее странная поздняя гостья, имевшая, по крайней мере, по ее внешнему виду, полное
право на такое внимание.
— Вижу, матушка, ваше сиятельство, что нет в вас ни
на столько хитрости, — Минкина показала
на кончик мизинца своей
правой руки. — Хорошо, значит, я сделала, что поспешила предстать перед ваши ясные очи, пока люди обо мне вам ни весть чего наговорить не успели… Все равно, не нынче-завтра узнали бы вы, кто здесь до вас восемь лет царил да властвовал, кого и сейчас в Грузине, в Питере, да и по всей Россее называют графинею…
Граф, действительно, совершенно не знал своей жены, он, впрочем, даже не понял бы, если бы кто взял
на себя труд растолковать ему эти мечты и стремления; мужчину с подобными идеями он бы не потерпел около себя как опасного вольтерианца, женщине же он прямо отказывал в возможности иметь такие мысли, как и в
праве на скуку, что мы видели ранее.
— Ты
прав, сняв голову, по волосам не плачут, — заметила она почти спокойным голосом, но при этом окинула Сергея Дмитриевича таким взглядом, полной непримиримой ненависти и бессильной злобы, каким арестант глядит
на своего тюремщика, или дикий зверь
на своего властного укротителя.
Он
правой рукою указал
на библию.
Император Александр Павлович, в расстегнутом мундире, из-под которого виднелся белый жилет, задумчиво стоял у мраморного камина, облокотясь
правой рукой
на выступ его карниза.
Василий снова подбежал к ней, занес нож, чтобы повторить удар, но она освободила из-под одеяла
правую руку и схватилась за нож убийцы: два пальца ее
правой руки упали
на пол и кровь фонтаном брызнула в лицо Василия.
По бокам деревянного решетчатого забора, окрашенного тоже в серую краску, с такими же репчатыми воротами посредине, находились два флигеля, в три окна каждый, выходящий
на улицы. В
правом флигеле помещалась кухня, а в левом людская — оба флигеля были соединены с главным домом крытыми галереями. За домом был тенистый сад, а за обоими флигелями тянулись обширные надворные постройки.
— Всякий ответ с моей стороны был бы только уступкою. Вам довольно знать, что мой долг и мое сочувствие к семейству, живущему в этом доме, дают мне
право делать вопросы,
на которые, как кажется, вы не знаете, что отвечать.
Голицын, вне себя от потери обожаемого монарха, не скрыл своего отчаяния и по поводу происшедшего. Он смело стал укорять великого князя за присягу, данную Константину, торжественно отрекшемуся от своих
прав на престол. Он самым энергичным образом настаивал
на том, чтобы великий князь сообразовался с волею покойного императора и принял принадлежавшую ему корону.
Когда в совете собралось требуемое число членов, князь Голицын изложил со всеми подробностями, что произошло четыре года тому назад между покойным императором и братом Константином, когда этот последний отказался от всех своих
прав на российский престол в пользу великого князя Николая.
Но едва только — сказано в журнале совета — «выслушана была с надлежащим благоговением, с горестными и умилительными сердцами, последняя воля блаженной и вечно достойной памяти государя императора Александра Павловича, ознаменованная в копии с высочайшего манифеста, скрепленной собственноручно покойным государем императором», как граф Милорадович, который с должностью санкт-петербургского военного генерал-губернатора соединял и звание члена государственного совета, объявил собранию: «Его императорское высочество великий князь Николай Павлович торжественно отрекся от
права, предоставленного ему упомянутым манифестом, и первый уже присягнул
на подданство его величеству государю императору Константину Павловичу».
В своем ответе цесаревич повторял самым формальным образом и в самых ясных выражениях свое отречение от короны и неизменное намерение сообразоваться с волею Александра I. Поэтому он просил своего брата Николая немедленно занять престол, принадлежавший ему по
праву, и ограничивался тем, что давал ему
на этот счет некоторые конфиденциальные советы.
Престол остается праздным, потому что старший брат не желает сесть
на него, потому что он отрекается от всех своих
прав в мою пользу.
Никто не отдает приказаний, пока сам не выучится повиноваться; никто без
прав друг перед другом не возвышается, все подчинено определенной цели, все имеет значение, и тот самый человек, что сегодня делал государю по команде
на караул, завтра идет
на смерть за него.
Разжалование в солдаты и ссылка
на Кавказ с
правом выслужиться — казалось ей именно тем соответствующим наказанием для вовлеченного в преступление другими несчастного юноши, павшего так низко от безнадежной любви, не разделенной страсти к девушке, — страсти, которую он хотел заглушить, окунувшись в омут страстей политических.
С самого вступления нашего
на всероссийский престол непрестанно мы чувствуем себя обязанными перед Вседержителем Богом, чтобы не только во дни наши охранять и возвышать благоденствие возлюбленного нами отечества и народа, но желая предуготовить и обеспечить их спокойствие и благосостояние после нас, чрез ясное и точное указание преемника нашего сообразно с
правами нашего императорского дома и с пользами империи, мы не могли, подобно предшественникам нашим, рано провозгласить его по имени, оставаясь в ожидании, будет ли благоугодно неведомым судьбам Божьим даровать нам наследника в прямой линии.
Между тем, как мы носили в сердце нашем сию священную заботу, возлюбленный брат наш, цесаревич и великий князь Константин Павлович, по собственному внутреннему побуждению, принес нам просьбу, чтобы
право на то достоинство,
на которое он мог бы некогда быть возведен по рождению своему, передано было тому, кому оное принадлежит после него.
Призвав Бога в помощь, размыслив зрело о предмете, столь близком к нашему сердцу и столь важном для государства, и находя, что существующие постановления о порядке наследования престола, у имеющих
на него
право, не отъемлют свободы отрешить от сего
права в таких обстоятельствах, когда за сим не предстоит никакого затруднения в дальнейшем наследовании престола, — с согласия августейшей родительницы нашей, по дошедшему до нас наследственно верховному
праву главы императорской фамилии, и по врученной нам от Бога самодержавной власти, мы определили: во-первых — свободному отречению первого брата нашего, цесаревича и великого князя Константина Павловича от
права на всероссийский престол быть твердым и неизменным; акт же сего отречения, ради достоверной известности, хранить в московском Большой Успенском соборе и в трех высших правительственных местах Империи нашей: в святейшем синоде, государственном совете и правительствующем сенате; во-вторых — вследствие того,
на точном основании акта о наследовании Престола, наследником нашим быть второму брату нашему, великому князю Николаю Павловичу.
— У вас в корпусах нынче все вежливости да нежности, — говаривал он, — все «Вы», да «Вас»; а в наше время, бывало, отдерут в субботу
правого и виноватого и тогда отпустят домой. Зато учились хорошо и годились
на всякий род службы.
— Вы договорились до абсурда, мамочка. Вы отрицаете
право суда. Вы говорите против земного правосудия!.. — воскликнул Хвостов и вскинул
на мать удивленные глаза.
Заря нравственного возрождения русского солдата и признание, как в солдате, так и в крестьянине человеческой личности с
правами на милосердие и справедливость к ней — была в то время еще очень-очень далека…
Носился даже слух, что одного семинаристика, который шел домой из старорусского училища, закурили в карантине до смерти. Он, по незнанию, пошел по неблагополучной половине дороги, так как последняя в некоторых местах в карантинном отношении делилась
на две половины, по
правой можно было пройти свободно, а шедших по левой забирали в карантин и окуривали.
Бог хранил меня от пуль и ядер врагов отечества; слава Богу, у нас еще существуют законы —
на них лежит
право обвинять и оправдывать.
Она вспомнила его властный тон назначения ей свидания
на завтра. Он даже не дождался ответа. Так бесповоротно, видимо, решил он, что она не посмеет его ослушаться. И он
прав, бесконечно
прав.
— Я ему чуть в буркалы его охальные не плюнул, чтобы не повадно ему было сплетать несуразные сплетки. «В Тихвин наша барыня уехала,
на богомолье, а ты не весть что зря языком болтаешь, охальник,
право, охальник…» — сказал я ему, а он мне в ответ: «И Богу молиться, чай, с милым дружком сподручнее, чем с калекою мужем сидьмя сидеть…» Бросился я было к нему, чтобы оттаскать за волосы за такие речи, да увертлив, подлец, убег…