Неточные совпадения
Он был сын любимого слуги покойного отца
графа Алексея Андреевича — мать
графа была еще жива — Василия. Оставшись после смерти отца, горько оплаканного барином, круглым сиротою, так как его мать умерла вскоре после родов, он был взят в барский дом за товарища к
молодому барчонку-первенцу, которому, как и ему, шел тогда второй год.
Пылкий и впечатлительный капитан Кудрин всецело разделял эту ненависть, питаемую фон Зееманом к «самодуру» и «дуболому», как обзывали они оба
графа Алексея Андреевича, и лишь
молодой Зарудин в этом не сходился со своими друзьями и был, как мы знаем, против бывшего тогда в ходу огульного обвинения
графа Аракчеева.
Насладившись этой картиной,
граф приказал остановить ход и, как мы видели, начал распекать
молодых людей.
Добродушный и честный старик был возмущен строгостью
графа и решил выступить защитником
молодых людей, тем более, что Талечка жалобно прошептала ему на ухо: «Бедные!»
Когда в следующем 1796 году великий князь Павел Петрович, сделавшись уже императором, подарил возведенному им в баронское, а затем графское достоинство и осыпанному другими милостями Аракчееву село Грузино с 2500 душами крестьян, Алексей Андреевич переехал туда на жительство вместе с Настасьей Федоровной и последняя сделалась в нем полновластной хозяйкой, пользуясь неограниченным доверием имевшего мало свободного времени, вследствие порученных ему государственных дел, всесильного
графа, правой руки
молодого государя, занятого в то время коренными и быстрыми преобразованиями в русской армии.
— Ведь молодая-то, пожалуй, и не пойдет? — лукаво спросил
граф, взглянув на Талечку.
В таких радужных красках представлялась экзальтированной по воспитанию
молодой девушке ее будущая деятельность по выходе замуж за
графа Аракчеева.
Прошло несколько месяцев. Отчасти предвиденная Егором Егоровичем, отчасти для него неожиданная связь с домоправительницей
графа Аракчеева продолжалась. Настасья Федоровна, казалось, привязалась к
молодому аптекарскому помощнику всей своей страстной, огневой, чисто животной натурой, и он стал понимать, к своему ужасу, что это был далеко не мимолетный каприз властной и характерной красавицы.
Люди, имевшие надобность в
графе, а таких было тогда в Петербурге тысячи, пробовали зондировать почву со стороны влияния на него его
молодой супруги, но вскоре разочаровались.
Первая же попытка
молодой графини на поприще ходатайства перед мужем за одного просителя встретила со стороны
графа не только решительный и бесповоротный отказ, но даже ухудшила положение дела, за успех которого ходатайствовала Наталья Федоровна.
Толпы нищих стали собираться на угол Литейной и Кирочной улицы к дому 2-й артиллерийской бригады, где жил
граф Аракчеев, и получали щедрую милостыню из рук
молодой графини, их ангела-хранителя.
Но в последнем случае она не всецело подчинялась распоряжениям
графа и тайком продолжала оказывать добро обращающимся к ней, — посредником между просителями и ее сиятельством был чуть не молившийся на
молодую графиню камердинер
графа Степан Васильев.
Сделавшись графиней, она, конечно, ничуть не изменилась к ней и с согласия
графа Алексея Андреевича, на которого не осталась без влияния задорная красота
молодой девушки, всюду таскала ее за собой в театры, на балы, и от себя не отпускала по целым неделям.
Теперь же
граф сожалел, что не предупредил свою экономку-фаворитку, теперь он боялся, что она, обиженная и оскорбленная, сама уйдет от него, между тем как ее пленительный сладострастный образ все чаще и чаще стал восставать перед
графом, так как его
молодая жена была далеко не такой женщиной, которая могла бы действовать на чувственную сторону мужской природы.
Графиня приветливо кланялась и улыбалась по сторонам. Торжественность встречи льстила ее
молодому самолюбию.
Граф был мрачен, и на его губах при приветствиях мелькала деланная улыбка.
Степан же Васильев, с которым с одним среди графских слуг имела разговор
молодая графиня, из уважения к последней — он называл ее не иначе, как «небесным ангелом» не решался при ней произнести имя этой негодницы и, кроме того, считал, что с женитьбою
граф покончил с «цыганкой», чему старый слуга очень радовался.
Граф Алексей Андреевич, войдя в полную ничем не нарушаемого порядка колею грузинской жизни, занятый начавшимися постройками, не заметил перемену в отношении к нему
молодой графини, да и перемена эта, кстати сказать, не была резка, так как отношения между супругами были уже давно холодны.
Граф первые дни также был в некотором смущении, он ожидал каждый день, что сплетни грузинских кумушек, на роток которых, согласно русской пословице, нельзя было накинуть платок никакой строгостью, дойдут до его
молодой жены и ему придется, быть может, давать ей неприятное объяснение, но ровное расположение духа графини, о чем последняя тотчас же сообщила ему, постепенно его успокоило, и он начал надеяться, что его привычки и порядок жизни ничем не будут нарушены.
Вся дворня и все село находились в тревожном ожидании этого торжества; одна
молодая графиня безучастно переживала день за днем с удручающим душу однообразием, даже приезжавшие на поклон к всевластному
графу петербургские гости не вносили оживления в жизнь
молодой женщины, все еще находившейся под мучительным кошмаром несбывшихся грез и мечтаний, — кошмаром, который, казалось, продолжится бесконечно.
Егор Егорович с ужасом увидал, что и в присутствии графини влияние Настасьи Федоровны на
графа не только не уменьшилось, но пожалуй даже увеличилось, и
молодая законная жена Алексея Андреевича, казалось, совершенно стушевалась перед экономкой-любовницей.
Естественно, что при таких усиленных и разносторонних занятиях, поглощавших дни и часть ночей
графа Алексея Андреевича, он, весь отдавшись исполнению священного долга служения государю и отечеству, в своем служебном ослеплении и не подозревал нравственных страданий своей
молодой жены.
В то время, когда в доме
графа Аракчеева разыгрывалась глухая драма скрытых страданий его
молодой жены, задрапированная блеском и наружным деланным счастьем и довольством беспечной светской жизни, в то время, когда на Васильевском острове, в доме Бахметьевой, зрело зерно другой светской драмы будущего, село Грузино служило театром иной грубой, откровенной по своему цинизму, кровавой по своему исполнению, возмутительной драмы, главными действующими лицами которой были знакомые нам Настасья Минкина, Агафониха, Егор Егорович и Глаша.
Допытываться при подобных обстоятельствах, покончила ли с собой на самом деле
молодая женщина, или же это только проделка ревнивой Минкиной и ее сообщницы — последнее-то и подозревал
граф — было бы более чем неблагоразумно.
Граф Аракчеев, казалось, сразу понял намерение
молодого человека и был уклончив в ответах.
Тронул
графа и рассказ ее о
молодом Хрущеве, в безыскусственности изложения получивший еще большую силу.
Это не была, таким образом, привязанность отца, не была и ревность любовника, каким не мог быть для свежей
молодой девушки одряхлевший от болезни и ударов судьбы Алексей Андреевич, но все же в этой привязанности было какое-то плотское чувство, которое остается всегда в натуре устаревших «женолюбцев», каким всю жизнь был
граф Аракчеев.
Граф мучился и в каждом новом лице, появлявшемся в его грузинском доме, особенно
молодом, видел этого «другого», собирающегося отнять у него его сокровище.
Граф был угрюм, и это настроение сообщалось гостям. Лишь изредка тучи на лбу грузинского отшельника рассеивались, и он добродушно шутил со своими гостями, особенно с
молодыми офицерами. Любимым коньком разговора Алексея Андреевича было современное военное воспитание.
Он сделался любовником воспитанницы
графа Аракчеева, восемнадцатилетней
молодой девушки!
—
Графа… — простонала
молодая девушка и замолкла.