Неточные совпадения
— Когда? — вступилась мать. — Обещанного три года ждут, ишь
какой прыткий, годок, другой обождешь, а то так я тебя, малыша, в Петербург к чужим
людям и отдам.
В корпусе Аракчеев заслужил репутацию отличного кадета. Умный и способный по природе, он смотрел на Мелиссино
как на избавителя и изо всех сил бился угодить ему. Мальчик без родных и знакомых в Петербурге, без покровителей и без денег испытывал безотрадную долю одинокого новичка. Учиться и беспрекословно исполнять волю начальников было ему утешением, и это же дало средство выйти из кадетского мира в
люди.
Петр Андреевич, со своей стороны, при редких встречах относился, к нему более по-родственному, но в этих отношениях молодой офицер-идеалист чувствовал снисходительное потворство его бредням со стороны
человека до мозга костей практика,
каким был Клейнмихель, что еще более раздражало фон Зеемана и делало разделяющую пропасть между ними все глубже и глубже.
Такова была история «турчанки»,
как заочно звали Лидочку дворовые
люди в доме Хомутовых.
Она же была первая в ходатайстве перед матерью о помощи
как своим, так и чужим
людям, впавшим в ту или другую беду, в то или другое несчастье.
За это-то не только дворовые
люди и крестьяне, но и все окольные бедняки звали ее не иначе,
как «ненаглядной кралечкой», «ангелом-барышней» и в глаза и за глаза желали ей всех благ мира сего, да жениха — заморского принца и куль червонцев.
Выйдя из Пажеского корпуса 18 лет, он сделался модным гвардейским офицером,
каких было много. Он отлично говорил по-французски, ловко танцевал, знал некоторые сочинения Вольтера и Руссо, но кутежи были у него на заднем плане, а на первом стояли «права
человека», великие столпы мира — «свобода, равенство и братство», «божественность природы» и, наконец, целые тирады из пресловутого «Эмиля» Руссо, забытого во Франции, но вошедшего в моду на берегах Невы.
— Вот то-то и оно… Этого-то мне допытаться и хочется, а
как приступиться, ума не приложу. С Талечкой говорить без толку не приходится, а, между тем, лучшей для ней партии и желать нечего —
человек он хороший, к старшим почтительный, не то что все остальные петербургские блазни, кажись бы в старых девках дочь свою сгноила, чем их на ружейный выстрел к ней подпустила бы. К тому же и рода он хорошего, а со стариком вы приятели.
Поняв, так внезапно поняв то чувство любви к одному
человеку, к постороннему мужчине, то греховное чувство, то главное звено цепи, приковывающей к дьяволу,
как называла это чувство старушка Дюран, Талечка — странное дело — первый раз в жизни не согласилась с покойной.
Она стала думать,
как будет она счастлива, когда после разговора с ним сообщит Кате, что он далеко не равнодушен к ней, что он только не знал ее чувств к нему, а потому и свои чувства скрывал, боясь оскорбить ее их малейшим проявлением, что к ней, к Талечке, он ничего не чувствует, кроме дружбы, братской привязанности, что избранница его — Катя, которую он готов хоть завтра вести к алтарю и назвать своею перед Богом и
людьми.
Все посещавшие его близкие приятели, просто знакомые и даже
люди, видевшие его раз или два, непременно знали происшедший с ним «казус»,
как он называл испытанную им роковую для его дальнейшей карьеры служебную неприятность.
Другою излюбленною темою разговора Павла Кирилловича была недостаточность средств к жизни, хотя с имений своих он получал большой для того времени доход в шесть тысяч рублей, да кроме того,
как утверждали хорошо знающие его
люди, имел изрядненький капиталец.
Это был
человек лет под сорок, давно уже тянувший служебную лямку, но, несмотря на свою долголетнюю службу, на раны и на все оказываемые им отличия, не получал никаких наград и все оставался в чине капитана; сколько его начальство ни представляло к наградам, ничего не выходило; через все инстанции представления проходили благополучно, но
как до Петербурга дойдут, так без всяких последствий и застрянут.
На последнем госте Николая Павловича молоденьком юнкере — Антоне Антоновиче фон Зеемане мы остановим на более продолжительное время внимание читателя, так
как этому молодому
человеку придется играть довольно значительную роль в нашем правдивом рассказе.
Как девушка, перед которой он преклонялся, которую считал идеалом женщины —
человека, вдруг моментально упала в его глазах в ряды современных девушек, вешающихся на шею гвардейцам.
— Это верней всего, а я, несчастный, клевещу на нее, на эту чистую девушку… Боже,
какой я низкий, подлый
человек… Это более чем «некрасиво», — припомнилось ему выражение Кудрина, — это возмутительно, этому нет имени, — добавил он от себя.
Насладившись этой картиной, граф приказал остановить ход и,
как мы видели, начал распекать молодых
людей.
Алексей Андреевич, тогда еще простой смертный, но уже любимец великого князя Павла Петровича, жил, однако,
как холостой
человек.
Вот
какими мелочами занимался этот государственный
человек, но он хотел этим показать, что его хватит на все.
— Сам я, батюшка граф, привозил рожать в усадьбу Лукьяновну, сам и пустой гробик в церковь хоронить носил, а ребеночка Настасья Федоровна за своего выдала… Глашка, горничная ее, сказывала, что подушки она подкладывала, чтобы твою графскую милость в обман ввести, вот она
какая непутевая, а безвинных
людей пороть, на это ее взять, прежде пусть на себе лозы испытает…
Несмотря на это, старики Хомутовы очень хорошо понимали, с
какими намерениями всесильный граф Аракчеев зачастил в их скромное жилище и благодарили Бога за выпадающую их дочери высокую долю стать женою первого после государя
человека в России.
Знаешь ли ты, что когда покойный государь Павел Петрович этого твоего полезного деятеля в 1799 году из службы выбросил, то
как нынешний государь Александр Павлович, будучи наследником престола, об этом твоем хорошем
человеке отозваться изволил?
— Образанцев» — «Каков он?» — «Он пожилой
человек, может быть, не так знает фронтовую службу, но говорят добрый и честный» — «Ну, слава Богу, — заметил Александр Павлович, — эти назначения настоящая лотерея, могли бы попасть опять на такого мерзавца,
как Аракчеев».
— С чего это ты, дружище? — укоризненно мягким тоном заговорил Андрей Павлович, когда, после прекратившейся суматохи, после того,
как Павел Кириллович, лишившийся чувств при виде окровавленного сына, которого он счел мертвым, удалился к себе в кабинет, и молодые
люди остались одни.
— Ничуть… Во-первых, положение твое, что все то разумно, что существует, касается только существующего в природе, а не созданного
людьми и их отношениями; в последнем случае в большинстве только и существует неразумное, а во-вторых, в
каких бы обстоятельствах
человек ни очутился, он не имеет никакого права посягать на то, что ему не принадлежит.
— Да жизнь, дружище, твоя собственная,
как неверно привыкли говорить
люди, жизнь… Она дана тебе божественной волею и ею только может быть отнята, это вообще, если речь идет о жизни
человека, но, кроме того, каждый из нас гражданин и, наконец, воин, мундир которого ты носишь… а следовательно, наша жизнь принадлежит человечеству, народу, государству, но далеко не лично нам.
По этому плану Австрия обязывалась выставить армию в 30 0000
человек, Россия должна была выслать 115 000, а Англия,
как не имеющая сухопутного войска, обязывалась выплатить полтора миллиона фунтов стерлингов и три миллиона стерлингов ежегодной субсидии.
Скажем несколько слов о прошлом этого настоящего фаворита грузинской «графини»,
как называли за последнее время Минкину дворовые
люди и крестьяне села Грузина.
Настасья Федоровна, казалось, наслаждалась смущением молодого
человека, хорошо понимая причины этого смущения и, кроме того, видимо, употребляя это время на внимательное и подробное рассмотрение стоявшего перед ней «писаного красавца»,
как рекомендовала его ей Агафониха.
— Да так, у него в привычку каждую ночь переряживаться да по селу шастать, за порядком наблюдать, да о себе самом с крестьянами беседовать, раз и ко мне припер, в таком же,
как ты рассказываешь, наряде да в очках, только я хитра, сразу его признала и шапку и парик стащила… Заказал он мне в те поры никому о том не заикаться, да тебя, касатик, я так люблю, что у меня для тебя, что на сердце, то и на языке, да и с тобой мы все равно, что один
человек…
— Может, вы думаете, ваше сиятельство, что я полоумная… Не бойтесь, в полном рассудке, хотя за последнее время вся исстрадалась я да измучилась, но видно родилась я такая крепкоголовая… Простите меня, ваше сиятельство, окаянную, поведаю я вам тайну великую, все равно от
людей услыхали бы, бремя с души своей сниму тяжелое… Слушайте,
как на духу, ни словечка не солгу я вам…
Во-первых, ей далеко не улыбалось постоянное присутствие постороннего
человека, разделяющего с ней томительно-однообразную жизнь в Грузине, не улыбалась перспектива вопросов, выпытываний, догадок, до которых так падка Бахметьева; а во-вторых, эта же самая Бахметьева,
как мы уже упомянули вскользь, представлялась Наталье Федоровне теперь в ином, далеко не привлекательном освещении.
Время,
как мы уже заметили, хотя и томительно медленно, но шло вперед, день за днем уходил в вечность, чтобы не возвращаться никогда со всеми его прошлыми треволнениями, выдвигая за собою другие дни, также разительно не похожие друг на друга, хотя с первого взгляда подчас чрезвычайно однообразные. Понятие об однообразии жизни есть результат нравственной близорукости
людей.
—
Какая же, граф, ваша жена хитрая,
люди по ней с ума сходят, а она невинно спрашивает, что с ним случилось…
По мере рассказа подруги, Наталья Федоровна постепенно приходила в себя. Это открытие, почти циничное глумление молодой девушки над тем светлым прошлым, которое графиня оберегала от взгляда непосвященных посторонних
людей, от прикосновения их грязных рук,
как за последнее время решила она, производило на нее ощущение удара кнутом, и от этой чисто физической боли притуплялась внутренняя нравственная боль, и она нашла в себе силы деланно-равнодушным тоном заметить, когда Бахметьева кончила свой рассказ.
— Да ведь я не знаю, правда ли это,
люди ложь и я тож, рассказывают, что когда он получил приглашение на вашу свадьбу, разосланное всем гвардейским офицерам, то покушался на самоубийство, но его спас товарищ… Это скрыли, объявили его больным… Теперь, впрочем, он поправился… и,
как слышно, просится в действующую армию…
Увлекшись Николаем Павловичем Зарудиным, она капризно и настойчиво шла к цели, приняла,
как должную дань, жертву подруги, а когда цель эта не была достигнута, поплакала,
как ребенок над сломанной игрушкой, но вскоре утешилась и занялась подвернувшейся ей под руку новой, но эта новая игрушка стала для нее роковой, она сама обратилась в игрушку
человека, блиставшего еще более, чем она, отсутствием нравственных принципов.
К тому же он был
человеком, скрывавшим от самых близких ему
людей свои мысли и предположения и не допускавшим себя до откровенной с кем-либо беседы. Это происходило, быть может, и от гордости, так
как он одному себе обязан был своим положением, но граф не высказывал ее так,
как другие. Пошлого чванства в нем не было. Он понимал, что пышность ему не к лицу, а потому вел жизнь домоседа и в будничной своей жизни не гнался за праздничными эффектами. Это был «военный схимник среди блестящих собраний двора».
— Убьет, окаянный, убьет, злобный он такой стал, огоньки так в глазах и бегают… Извести его надо скорей, а
как? Агафониху не подошлешь, и ее пристукнет, и сюда ко мне придет… из
людей никто за меня и не заступится, знаю я их, холопов подлых, все, все до единого зубы на меня точат, самой надо, да
как? Я с ним, кажись, минуты вдвоем не останусь…
Как будто по воздуху, еле скользя по полу, она через мгновение уже очутилась возле лежавшего Воскресенского. Он безмятежно и крепко спал сном пьяного
человека.
Деятельность графа Аракчеева
как военного министра, хотя не была продолжительна, — он сам отказался от этого звания, — но полезна и плодотворна,
как всякая, за которую брался этот замечательный
человек.
Понятно, что такой
человек стоял поперек горла большинства русского,
как военного, так и гражданского чиновничества, и они потихоньку злобствовали и исподтишка сочиняли целые легенды о его жестокости и разных недостатках.
Жизнь других частных
людей, отошедшая, конечно, на второй план, в эти тяжелые для отечества годы, шла своим обычным чередом: молодое росло, старое старилось. Екатерину Петровну Бахметьеву война лишила друга и руководителя, но,
как кажется, она не особенно об этом печалилась — ее кузен Талицкий пропал без вести,
как гласила официальная справка.
Эта волшебница была приемыш и крестная дочь Дарьи Алексеевны и любимица Талечки — Лидочка, прозванная дворовыми
людьми дома Хомутовых «турчанкою», что отчасти оправдывалось,
как, вероятно, не забыл читатель, историей ее рождения.
—
Как же, тетя Таля, ты мне советовала относиться к
людям точно так же… ведь, значит, я была права, говоря, что они не стоят этого… — серьезно и вдумчиво заметила Лидочка, выслушав рассказ.
Последнее, не достигнув еще полудня, целым снопом блестящих лучей вырвалось в зеркальные окна Зимнего дворца и освещало ряд великолепных комнат, выходивших на площадь, среди которой не возвышалась еще,
как ныне, грандиозная колонна, так
как тот, о которым напоминает она всем истинно русским
людям, наполняя их сердца благоговением, был жив и царствовал на радость своим подданным и на удивление и поклонение освобожденной им Европы.
Кругом все было тихо и пустынно, и лишь на берегу быстроводного Волхова, невдалеке от перевоза, господствовало оживление —
человек восемь грузинских крестьян под наблюдением подстаросты отбывали «рыбную барщину»,
как называлась производившаяся два раза в неделю, рыбная ловля для нужд графского двора.
Семидалов был в Грузине
человек пришлый,
каких, впрочем, было достаточное количество во дворце графа Аракчеева.
— Одни пиры да балы — вот вся и служба, — говаривал он. — Нет, пусть послужит
как следует, потрет солдатскую лямку —
человеком будет…
Когда в Москве узнали, что граф Аракчеев отклонил намерение государя Александра Павловича сделать его мать, Елизавету Андреевну Аракчееву, статс-дамой, и пожаловать ей орден святой Екатерины, то даже эта скромность стоявшего на вершине власти
человека была истолкована досужими москвичами
как следствие необычайного, будто, самомнения Аракчеева.