Неточные совпадения
Впрочем, граф и на самом деле бывал в своем доме лишь наездом,
живя за последнее время постоянно в Грузине, имении, лежавшем на берегу Волхова, в Новгородской губернии, подаренном ему вместе с 2500 душ крестьян императором Павлом и принадлежавшем прежде князю Меньшикову. Даже в свои приезды в Петербург он иногда останавливался не в своем доме, а в Зимнем дворце, где ему
было всегда готово помещение.
Анна Павловна, оставшись после смерти ее отца и матери, совершенно разорившихся при жизни, круглой сиротою,
была взята Дарьей Алексеевной, у которой
прожила с тринадцати до двадцати лет, влюбилась в какого-то грузинского князя, который увез ее из дома тетки, обманул и вскоре бросил.
— И вечно ты, мать, с экивоками и разными придворными штуками, — с раздражением в голосе отвечал он. — Знаешь ведь, что не люблю я этого, не первый год
живем. «Отвадить по-деликатному или матери сказать», — передразнил он жену. — Ни то, ни другое, потому что все это
будет иметь вид, что мы боимся, как бы дочернего жениха из рук не выпустить, ловлей его пахнет, а это куда не хорошо… Так-то, мать, ты это и сообрази… Катя-то у нас?
Квартира Зарудина, в которой он
жил вместе с сыном, находилась на втором этаже и состояла из шести комнат, не считая прихожей; три из них, залу, кабинет и спальню, занимал старик, а остальные три сын, у которого
была своя гостиная, кабинет и спальня.
Все в ней дышало довольством, и жалобы старика Зарудина на то, что ему нечем
жить, звучали в этих стенах каким-то особенным диссонансом, да они и не
были искренни, а составляли только подходящую тему для старческого брюзжания сановника, находящегося не у дел.
К последним принадлежал и Николай Павлович Зарудин и
был всем сердцем привязан к Андрею Павловичу. Их даже в полку в насмешку прозвали inseparables. Не
было у них друг от друга тайн, они
жили, что называется, душа в душу.
— Ну, вот видишь, не знай я тебя и не люби, я бы тебя за эти слова мог поставить к барьеру, тем более, что это у нас теперь в такой моде, но так уж и
быть,
живи и слушай… — засмеялся Кудрин.
Они
были на Большом проспекте, где
жили Бахметьевы. Горничная взяла ее под руку. Николай Павлович
был так поражен, что не вымолвил ни слова. Он машинально взял протянутую ему на прощание руку Талечки…
Женщина она
была далеко не состоятельная,
жила маленькой пенсией после покойного мужа, да доходом с небольшого имения в Тверской губернии, но злые языки уверяли, что у Мавры Сергеевны спрятана кубышка с капитальцем, который она предназначает дать в приданое своей любимой дочке, но строго охраняет его существование, чтобы не подумать, что сватаются не за красавицу Катиш (красавицей считала ее мать), а за кубышку.
Небольшой домик
был разделен на две половины; заднюю занимали жильцы, а в передней с пятью окнами, выходящими на улицу и украшенными зелеными ставнями, краска с которых почти слезла,
жили сами хозяева.
«Зачем же ему
жить? Какая теперь цель его жизни?
Была одна — поклонение ей, служение обществу во имя ее, принесение себя в жертву для нее… а теперь… путеводная звезда потухла, кругом пустота, тьма… надо и идти… во тьму…»
— Спасибо, друг, ты образумил меня, я еду в армию, и да
будет надо мной воля Божья… Я
буду искать смерти, но если не найду ее, то… останусь
жить…
В силу этого-то граф плотоядными глазами стал поглядывать на Екатерину Петровну Бахметьеву, но достижение цели в этом случае
было сопряжено с риском светского скандала, чего граф боялся, как огня, а там, а Грузине,
жила красавица Настасья, полная здоровья и страсти и он, граф, променял ее на эту, сравнительно тщедушную женшину с почти восковым, прозрачным цветом лица, «святыми», как стал насмешливо называть Алексей Андреевич, глазами, далеко не сулящими утолить жажду плотских наслаждений — таковой вскоре после свадьбы сделалась Наталья Федоровна.
— За хозяйство… — повторил он, не глядя на нее, — в хозяйство тебе соваться нечего, не барыни это дело, у меня
есть ключница, восемь лет уже
живет, хорошая, аккуратная женщина, знает грузинское хозяйство и мои вкусы. Настасьей ее зовут, может, слышала?
— К чему бы это послужило? Ведь ты не могла бы достать у матери этих денег, а больше мне взять
было негде. Но что тут толковать, ты, видимо, совсем не любишь меня, зачем же мне
жить? Прощай!
— После смерти матери ты выдашь мне верящее письмо на управление всеми своими делами и домом, и имением, квартиру нашу мы разделим, и я займу заднюю половину, мы с тобой, таким образом, не
будем расставаться, в глазах же света
будет весьма естественно, что ты как девушка не можешь
жить одна и пригласила к себе своего ближайшего родственника.
Образ действий Дарьи Алексеевны Хомутовой и графини Аракчеевой по отношению к молодой Бахметьевой не остался без подражателей среди знакомых Екатерины Петровны. Все они постепенно отшатнулись от нее вскоре после похорон ее матери и в особенности, когда слух о том, что она
будет жить под одной кровлей со своим «кузеном» Талицким, пользовавшимся весьма нелестной репутацией, подтвердился на деле.
— Да… но клянусь вам, что эта любовь давно похоронена в моем сердце и никто, даже он не узнает о ней… Клянусь вам… Мы должны
будем жить всю жизнь… Я не могу
жить с тайной от вас… от своего мужа…
Последнее, не достигнув еще полудня, целым снопом блестящих лучей вырвалось в зеркальные окна Зимнего дворца и освещало ряд великолепных комнат, выходивших на площадь, среди которой не возвышалась еще, как ныне, грандиозная колонна, так как тот, о которым напоминает она всем истинно русским людям, наполняя их сердца благоговением,
был жив и царствовал на радость своим подданным и на удивление и поклонение освобожденной им Европы.
Это исчезновение живого человека
было, на самом деле, до того полно и бесследно, что Ольга Николаевна Хвостова, ничего, кстати сказать, не знавшая о делах сына и радовавшаяся лишь его успехам по службе, так как Петр Валерианович хотя писал ей, исполняя ее желание, не менее раза в неделю, но письма его
были коротки, уведомляли лишь о том, что он
жив и здоров или же о каком-нибудь важном случае его жизни, как то: получение чина, ордена — встревоженная его продолжительным и ничем необъяснимым молчанием, сама поехала в Новгород и там узнала лишь, что сына ее куда-то увезли, но куда — этого не мог ей никто сказать, так как никто этого, и на самом деле, не знал.
Он рассказал ей подробно всю историю ее сына, но от этого ей
было не легче, так как ответить на щемящий ее душу вопрос: «Где этот сын,
жив ли, здоров ли?» — он не мог, да, по его словам, и никто ответить на этот вопрос не
был в состоянии, даже губернатор.
Он
был жив, здоров и даже относительно счастлив, но он не
был только Сергеем Дмитриевичем Талицким. Волк надел другую шкуру.
Француз находился при нем безотлучно — мальчик
был более всех расположен к нему. Он в свободное время учил его гимнастике, что очень нравилось ребенку, рассказывал про Париж, про оперу, про театр, про удовольствие
жить в свете; многого он не понимал из его рассказов, но темное понятие осталось в его памяти, и когда ему
было восемнадцать лет, они стали ему понятны и много помогли в его шалостях.
Но Шумскому
было и горя мало, он не обращал на графа никакого внимания, промыслит, бывало, себе винца, да и утешается им на досуге. Он уже начал надеяться, что
будет себе
жить в Грузине, да попивать винцо на доброе здоровье, но вышло далеко не так.
— Вот что, Михаил Андреевич, скажу я вам, — начал граф, когда Шумский вошел в его кабинет и остановился перед письменным столом, за которым сидел Аракчеев. — Вам, действительно, здесь трудно найти себе занятие, а без дела
жить скучно. В мире для вас все потеряно, но
есть еще место, где вы можете
быть полезным, если не ближним, то, по крайней мере, самому себе. Ваша жизнь полна горьких заблуждений; пора бы подумать вам о своем спасении и загладить грехи вашей юности молитвою и покаянием.
— Я бы вам советовал попробовать поискать себе утешение в монашеской жизни; особенно хорошо
было бы
пожить вам в Юрьевом монастыре. Отец архимандрит Фотий, человек замечательно умный и строгой жизни: под его покровительством вы бы нашли мир душе своей и, может
быть, полезное занятие.
Он
прожил их как нельзя лучше — к службе, хотя ему и
было тяжело, постепенно привыкал. Стал брать и читал книги духовного содержания, но читал только для того, чтобы убить время и спастись от скуки.
— Умереть! — повторил он даже вслух и вдруг ему стало невообразимо жутко. Он окинул взглядом свою маленькую каморку и ему показалось, что это и
есть его гроб, что здесь он похоронен, зарыт, похоронен заживо, когда ему хочется
жить. Стены гроба давят его, ему тяжело дышать, члены онемели, ему хочется двинуться — он не может приподняться — не в состоянии. Он умер, а
жить ему хочется. О, как хочется ему
жить. Где его мать? Где она, Мери? Никого нет! Он один, один в тесном гробу. Все кончено. Выхода нет.
«Жизнь
есть служба! — любил повторять граф. — Великий князь Николай Павлович, — добавлял он по обыкновению, — совершенно разделяет мое мнение. Еще в молодости, после войны двенадцатого года, раз во время царскосельских маневров он сказал мне замечательные слова, которых я не забуду пока
жив. Я записал их слово в слово и выучил наизусть, как катехизис».
«Так недавно… — мелькнуло в голове Алексея Андреевича. — Всего менее двух недель — сегодня 24 марта… Если бы он
был жив — он не опасался бы, как теперь, за исполнение его просьбы государем…»
Крестьянам и дворовым и в вотчине, и в Москве, всем
было хорошо, все
жили, что называется, как у Христа за пазухой.
Карп Карпович
был грамотный. С малолетства
жил всегда при господах и при отце Погореловой состоял в должности земского. Кроме книг священного писания, он читал много книг и светских, какие, разумеется, попадались под руку. По большей части это
были романы иностранных писателей в плохих переводах, которыми тогда
была наводнена русская книжная торговля.
Крестьяне тамбовской вотчины
жили зажиточно. Староста Тит
был очень умный и богатый мужик, но не без хитрости и плутовства проходил свое служение. Вместе с оброком он привозил приходо-расходные книги для проверки, которые велись подобным же, ему плутом, земским Степаном.
Происходило это не потому, что она держала открытым свой дом, любила гостей и сама
была отзывчива на приглашения. Напротив, Погорелова
жила очень уединенно,
была домоседкой и кроме церковных служб по воскресным и праздничным дням, не посещала никого, а между тем, со всех концов Москвы приезжали к ней, но приезжали поодиночке, хотя всегда встречали истинно русское хлебосольство.
— Конечно, но что за мысли… вы поправитесь и еще
будете жить долгие годы.
За последнее время могущества графа Орлицкий
был объездным врачом в поселениях полка короля Прусского. Этот полк Алексей Андреевич по этой причине особенно любил и
проживал по неделям в особо предназначенной для него связи в 3-й поселенной, роте у Ложитовского моста, выстроенного производителем работ Алексеем Федоровичем Львовым. Здесь граф разговаривал с бабами, слушал их сплетни, заходил к поселянкам в отсутствие хозяев.
С год они из чужих краев вернулись, ну и изверг же муж у ней, у несчастной, все как
есть дочиста
прожил, что за ней
было, а денег
была уйма — триста тысяч, сын у ней в Париже воспитывается, в чужие руки басурманам его отдал, и с собой взять запретил, как назад в Россию они ехали.
— Нет, слава Богу, холеры пока здесь не слыхать, да так уж, стало
быть, приказано, что кто поедет по этой улице, то и прощай! Сейчас подхватят тебя в избу и давай курить каким-то снадобьем, так что другой еле-еле
жив останется!
— Если я сейчас велю из вас, извергов, тянуть
жилы, что тогда вы
будете говорить? То же самое и записки ваши! — с гневом воскликнул государь.
Словом, Василий Васильевич продолжал
жить и…
быть по-прежнему несчастным.
Пропавший без вести ее кузен и первый любовник — Талицкий оказывается
жив и невредим, но перекрашен и носит другие имя, отчество и фамилию, и даже
был женат на покойной сестре ее мужа Хвостова, за которым она замужем, но не как Екатерина Петровна Бахметьева, а как Зоя Никитишна Белоглазова — то
есть она такая же самозванка, как и он — Талицкий.
Татьяна Борисовна
была вскоре после ссылки в новгородский монастырь возвращена графом в Грузино и уже несколько лет
жила при нем безотлучно.