Неточные совпадения
— Солдат в генералы не попадает в мгновение ока, а генерал в солдаты может попасть, — достигал
до приемной зычный, гнусавый голос графа, и даже сдержанный шепот ожидавших очереди мгновенно замолкал, и наступала
та роковая тишина, во
время которой, как говорят, слышен полет мухи.
На 6-й линии Васильевского острова, далеко в
то время не оживленного, а, напротив, заселенного весьма мало сравнительно с остальными частями Петербурга, стоял одноэтажный, выкрашенный в темно-коричневую краску, деревянный домик, который
до сих пор помнят старожилы, так как он не особенно давно был заменен четырехэтажным каменным домом новейшего типа, разобранным вследствие его ветхости по приказанию полицейской власти.
Далее из рассказа старика Зарудина оказывалось, что в районе
той губернии, где он начальствовал за последнее
время, находилось имение графа Аракчеева. Земская полиция приходила часто в столкновение с сельскими властями, поставленными самим графом и отличавшимися, по словам Павла Кирилловича, необычайным своеволием, так как при заступничестве своего сильного барина они рассчитывали на полную безнаказанность. Некоторые из столкновений дошли
до сведения графа и последний написал к Зарудину письмо.
Павел Кириллович начинал читать свой резкий ответ: «В губернии моей
до 500 помещиков, и ежели я исполню желание вашего сиятельства и войду с вами в особую переписку по делам вашего имения,
то я не вправе буду отказать в оном последнему из дворян и не буду иметь
времени на управление губернией.
Мало чувствительный к какой бы
то ни было музыке, Аракчеев — искренно или нет — очень жаловал нарышкинскую роговую музыку и от
времени до времени жители Петербургской стороны, особенно Зеленой улицы, видали летом под вечер едущую мимо их окон довольно неуклюжую зеленую коляску на изрядно высоком ходу; коляска ехала не быстро, запряженная не четверкою цугом, как все ездили тогда, а четверкою в ряд, по-видимому, тяжелых, дюжих артиллерийских коней.
Ей в
то время, когда Алексей Андреевич купил ее, было всего шестнадцать лет и она находилась в полном расцвете своей красоты. Ее черные как смоль волосы, черные глаза, полные страсти и огня, смуглый цвет лица, на котором играл яркий румянец, ее гренадерский рост и дебелость вскоре совсем очаровали слабого
до женской красоты Аракчеева.
На дворе были «святки»,
до Крещения оставалось несколько дней. Праздником и отсутствием графа, находившегося в Петербурге, объяснялось это веселье. Граф Алексей Андреевич уже около трех месяцев не был в своей «столице», как остряки
того времени называли Грузино.
До этого
времени с Лидочкой занималась сама Дарья Алексеевна, обучая ее знанию русской грамоты, на которой, и
то с грехом пополам, оканчивалось и ее собственное образование.
Поощрением к этому послужило еще и
то, что после наполеоновских войн все державы стали увеличивать свои армии
до чрезвычайных для
того времени размеров.
Эта отвратительная сцена, могущая найти себе оправдание лишь в
той мучительной сердечной боли, какую должен был испытать при обнаруженных изменах покойной, почти, за последнее
время, боготворимой им женщины, граф Алексей Андреевич, этот «жестокосердный идеалист», каким он остался
до конца своей жизни, казалось, утешила эту боль, а его самого примирила с жизнью.
Известие об ее убийстве достигло
до петербургского дома в
то время, когда Степан Васильев лежал на смертном одре, а Петр находился при нем бессменной сиделкой.
Во главе этой партии даже стоял крестник графа Петр Андреевич Клейнмихель, обязанный Аракчееву всей своей карьерой. Что же касается
до императора Николая Павловича,
то он, как и брат его, Константин Павлович, высоко ценил заслуги и способности Алексея Андреевича, бывшего правой рукой их венценосного брата во все
время его царствования.
Графиня Аракчеева пробыла около, через довольно долгое
время, пришедшей в себя Ольги Николаевны
до вечера и почти успокоила несчастную мать
той искренней верой во Всеблагое Провидение, которую Наталья Федоровна всю жизнь носила в своем сердце и которую умела так искусно и властно переливать в сердца других.
К вечеру приведен был на гауптвахту батальонный командир, майор Яцковский. Он был оборван, без шапки, сюртука и шпаги и измучен
до изнеможения. Его преследовали и взяли у крайней будки графа Аракчеева полка. В
то же
время на гауптвахту приведен был из аптеки аптекарский ученик Руф Федоров.
Жизнь других наших московских героев, за описанное нами
время, не представляла ничего выходящего из обыденной рамки. Они жили в
том же тесном кружке и делились
теми же им одним понятными и дорогими интересами. Самоубийство Хрущева, конечно, достигло
до дома фон Зееманов, и вся «петербургская колония», как шутя называл Андрей Павлович Кудрин себя, супругов фон Зееманов и Зарудина, искренно пожалела молодого человека.
—
Те…
те…
те… атанде… — схватил он ее руку и силой заставил снова сесть. — Я не сентиментален и готов говорить о деле не только над могилою, но даже в могиле… Мне же
до вас есть дело, иначе не думаете ли вы, чтобы я стал вас столько
времени выслеживать для нежных воспоминаний о прошлых поцелуях…
Она хотела выиграть
время и совершенно оправиться
до приезда домой. Кроме
того, ей необходимо было обдумать предстоящий с Петром Валерьяновичем разговор о завтрашней поездке в Тихвин. Через полчаса карета въехала во двор дома Хвостовых.
Дело об убийстве жены полковника Зои Никитишны Хвостовой, рожденной Белоглазовой, после долгого хождения по разным судебным инстанциям было прекращено, за неразысканием виновных, или, выражаясь языком закона
того времени, «предано воле Божьей» и
до сих пор хранится в одном из новгородских архивов.
Неточные совпадения
Так проводили жизнь два обитателя мирного уголка, которые нежданно, как из окошка, выглянули в конце нашей поэмы, выглянули для
того, чтобы отвечать скромно на обвиненье со стороны некоторых горячих патриотов,
до времени покойно занимающихся какой-нибудь философией или приращениями на счет сумм нежно любимого ими отечества, думающих не о
том, чтобы не делать дурного, а о
том, чтобы только не говорили, что они делают дурное.
Но мы стали говорить довольно громко, позабыв, что герой наш, спавший во все
время рассказа его повести, уже проснулся и легко может услышать так часто повторяемую свою фамилию. Он же человек обидчивый и недоволен, если о нем изъясняются неуважительно. Читателю сполагоря, рассердится ли на него Чичиков или нет, но что
до автора,
то он ни в каком случае не должен ссориться с своим героем: еще не мало пути и дороги придется им пройти вдвоем рука в руку; две большие части впереди — это не безделица.
Впрочем, ради дочери прощалось многое отцу, и мир у них держался
до тех пор, покуда не приехали гостить к генералу родственницы, графиня Болдырева и княжна Юзякина: одна — вдова, другая — старая девка, обе фрейлины прежних
времен, обе болтуньи, обе сплетницы, не весьма обворожительные любезностью своей, но, однако же, имевшие значительные связи в Петербурге, и перед которыми генерал немножко даже подличал.
— Это бы еще слава богу, — сказал Плюшкин, — да лих-то, что с
того времени до ста двадцати наберется.
— Благородный молодой человек! — сказал он, с слезами на глазах. — Я все слышал. Экой мерзавец! неблагодарный!.. Принимай их после этого в порядочный дом! Слава Богу, у меня нет дочерей! Но вас наградит
та, для которой вы рискуете жизнью. Будьте уверены в моей скромности
до поры
до времени, — продолжал он. — Я сам был молод и служил в военной службе: знаю, что в эти дела не должно вмешиваться. Прощайте.