Неточные совпадения
Прадед графа Аракчеева, Степан, умер капитаном, служа
в армейских полках; дед, Андрей, был убит
в турецком походе Миниха, армейским поручиком, а отец его, тоже Андрей, служил
в гвардии,
в Преображенском полку, и воспользовавшись милостивым манифестом 18 февраля 1762 года, по которому на волю дворян представлялось служить или не служить, вышел
в отставку
в чине поручика и удалился
в свое небольшое поместье
в 20 душ крестьян, которые при
разделах пришлись
в его долю из жалованного предку наследия,
в тогдашнем Вышневолоцком уезде Тверской губернии.
С неутомимою деятельностью следила она за всеми отраслями сельского хозяйства, и когда
в день Андрея съезжались соседи, то у Андрея Андреевича пир и угощение были как у помещика, который имел за полсотню душ крестьян, и
в доме все было прилично — слово, любимое Елизаветою Андреевною, которое перешло и к ее сыну.
Возвратясь домой, он все вспоминал о кадетах. Они чудились ему
день и ночь. Мальчик был как
в лихорадке.
— Чего плачешь, дурашка, я не прочь исполнить твое желание, но как добраться до Петербурга без денег и как определить тебя там, не имея покровителей — вот
в чем
дело.
Горькие
дни испытал Аракчеев при первых своих столкновениях со служебным миром. Десять
дней кряду ходил он с отцом
в корпус, пока они добились, что 28 января просьба была принята, но до назначения нового начальника не могла быть положена резолюция. Наконец, вышло это желаемое назначение, но оно не много их подвинуло. Почти каждый
день являлись они на лестнице Петра Ивановича Мелиссино, чтобы безмолвно ему поклониться и не дать забыть о себе.
Прошло более полугода пребывания их
в Петербурге и
в это время другая настоятельная беда собиралась над ними. Деньги таяли, для уменьшения расходов ели только раз
в день; наконец, были издержаны и последние копейки, а настойчивое их появление
в передней Мелиссино оставалось безуспешным.
Наконец, 19 июля 1983 года они, по обыкновению, стояли на директорской лестнице и ждали выхода Мелиссино.
В этот
день отчаяние придало бодрости мальчику.
На другой
день, 20 июля, Алексей Аракчеев поступил
в корпус, а отец его, встретившись с одним московским родственником, давшим ему денег на дорогу, «поручив сына под покровительство Казанской Богородицы», уехал
в деревню.
Один раз великий князь Павел Петрович назначил смотр гатчинским войскам
в первом часу
дня.
Войска собрались
в назначенное время, но великий князь, занятый другими
делами, совершенно забыл про смотр.
В день коронации 5 апреля 1797 года, совпавшим с первым
днем Пасхи, он был возведен
в баронское достоинство и сделан александровским кавалером.
В начале царствования Александра I, Аракчеев не занимал никакого особенно важного поста и, оставаясь начальником всей артиллерии, не имел еще тогда видимого влияния на политические и внутренние
дела государства, но вскоре новый император также приблизил его к себе, назначил на пост военного министра, который Аракчеев занимал, однако, недолго и, отказавшись сам, был назначен генерал-инспектором всей пехоты.
Впрочем, граф и на самом
деле бывал
в своем доме лишь наездом, живя за последнее время постоянно
в Грузине, имении, лежавшем на берегу Волхова,
в Новгородской губернии, подаренном ему вместе с 2500 душ крестьян императором Павлом и принадлежавшем прежде князю Меньшикову. Даже
в свои приезды
в Петербург он иногда останавливался не
в своем доме, а
в Зимнем дворце, где ему было всегда готово помещение.
Андрей Андреевич поручил жене заботиться о нем, как о сыне, так что Елизавета Андреевна мыла зачастую обоих ребят
в одном корыте, хотя подчас это свое слепое повиновение мужу вымещала на дворовом мальчишке и ему весьма часто приходилось переносить довольно чувствительные щипки барыни, которая, по воле мужа, должна была
разделять для чужого ребенка материнские заботы.
Он то и
дело сам бросал взгляды своих темно-синих глаз то на дверь, ведущую
в кабинет графа, то на другую, ведущую
в переднюю.
— Не могу знать… Я к нему было подошел, по-родственному с ним обошелся, а он мне руки не подал, вытянулся
в струнку и отрапортовал: «К его сиятельству по личному, не служебному
делу!»
— Этого, брат, ты никогда не осмеливайся… — снова оборвал его граф, видимо, пришедший
в себя. — Так ты говоришь, что он по личному, не служебному
делу…
На красивое лицо Антона Антоновича после слов Клейнмихеля набежала тень смущения — он не ожидал такого оборота
дела; он понял, что всезнающий граф проник
в цель его посещения и хочет утомить врага, который нравственно был ему не по силам.
С кончиною Петра I многое начатое им осталось неоконченным. Его преемники, Екатерина I и Петр II, ничего не сделали для Петербурга. Петр II думал даже столицу перевести снова
в Москву, как размышлял это и сын Петра I — Алексей, так трагически окончивший свои
дни.
В непродолжительное царствование Петра II Петербург особенно запустел, и на Васильевском острове, который тогда называли Преображенским, многие каменные дома были брошены неоконченными и стояли без крыш и потолков.
В настоящее время, когда каждая пядь столичной земли ценится чуть ли не на вес золота и город растет не по
дням, а по часам, опасность наводнений не останавливает обывателей и они воздвигают и на Васильевском острове многоэтажные громады.
Талечка, на самом
деле, и по наружности, и по внутреннему своему мировоззрению была им. Радостно смотрела она на мир Божий, с любовью относилась к окружающим ее людям, боготворила отца и мать, нежно была привязана к Лидочке, но вне этих трех последних лиц, среди знакомых молодых людей, посещавших, хотя и не
в большом количестве, их дом, не находилось еще никого, кто бы заставил не так ровно забиться ее полное общей любви ко всему человечеству сердце.
Жизнь ее протекала
в родительском доме с поражающим однообразием: сегодня было совершенно похоже на завтра, и ни один
день не вносил ничего нового
в сумму пережитых впечатлений.
— Наша-то? Да разве наша
в этих
делах что-нибудь смыслит? Ребенок ведь сущий, хотя и восемнадцатый год, пора, когда наши матери по трое детей имели, глядит ему
в рот, что он скажет, и сама сейчас словами засыплет, а чтобы на нежные взгляды его внимание обратить или улыбочкой ответить… с нее это и не спрашивай… — с оттенком горечи заметила Дарья Алексеевна.
Поняв, так внезапно поняв то чувство любви к одному человеку, к постороннему мужчине, то греховное чувство, то главное звено цепи, приковывающей к дьяволу, как называла это чувство старушка Дюран, Талечка — странное
дело — первый раз
в жизни не согласилась с покойной.
Павел Кириллович Зарудин, бывший незадолго перед тем последовательно губернатором двух губерний, был
в описываемое нами время, что называется, не у
дел.
Павел Кириллович начинал читать свой резкий ответ: «
В губернии моей до 500 помещиков, и ежели я исполню желание вашего сиятельства и войду с вами
в особую переписку по
делам вашего имения, то я не вправе буду отказать
в оном последнему из дворян и не буду иметь времени на управление губернией.
Через месяц так
в ночь прибыл из Петербурга курьер и привез Высочайший приказ об увольнении меня от службы, с приказанием немедленно сдать все
дела вице-губернатору.
В один
день сдал я всю губернию и все суммы и донес государю, думал, хоть этим снискать себе милость, не тут-то было, обошел его бес, нашептал на меня, как слышно, турусы на колесах: и пьяница я, и взяточник.
Все
в ней дышало довольством, и жалобы старика Зарудина на то, что ему нечем жить, звучали
в этих стенах каким-то особенным диссонансом, да они и не были искренни, а составляли только подходящую тему для старческого брюзжания сановника, находящегося не у
дел.
Павел Кириллович мелкими нервными шагами ходил по ковру своего кабинета, то и
дело поглядывая на большие часы, заключенные
в огромный футляр-шкаф красного дерева.
Но граф принял его очень ласково, сам сознал свою вину перед ним, обещал возвратить все им потерянное и пригласил к себе на другой
день на обед, но непременно
в сюртуке.
Пылкий и впечатлительный капитан Кудрин всецело
разделял эту ненависть, питаемую фон Зееманом к «самодуру» и «дуболому», как обзывали они оба графа Алексея Андреевича, и лишь молодой Зарудин
в этом не сходился со своими друзьями и был, как мы знаем, против бывшего тогда
в ходу огульного обвинения графа Аракчеева.
—
Дело не
в летах, но это такая воплощенная чистота и невинность, такое нечто не от мира сего, что мне страшно подумать сказать ей наше земное слово любви.
Не знали они только, что это именно случится
в такой-то
день, но и
в этом случае Зарудин именно просил разрешения явиться запросто.
Появление
в их гостиной нового лица вместе с Зарудиным было неприятным сюрпризом только для Талечки. Произошло это не потому, чтобы она не унаследовала от отца с матерью радушного гостеприимства, но
в этот
день она желала бы видеть Николая Павловича одного.
В два часа
дня он уже входил
в столовую, так как это был назначенный час для общего их обеда с отцом, и старик не любил неаккуратности.
Екатерина Петровна два
дня,
в которые она не видала Талечку, с того памятного, вероятно, читателю свидания, была
в страшно удрученном состоянии духа.
— Она прощает меня! Слышите, она прощает меня! — взволнованная до крайности девушка почти выкрикнула эти слова. — Ей надо было вмешаться
в это
дело, вызваться ходатайствовать за меня перед ним, вероятно, лишь для того, чтобы вырвать у него признание. Она, конечно, довольна, а теперь лицемерно плачет передо мной и даже решается говорить, что она меня прощает, когда я, наконец, срываю с нее постыдную маску.
Николай Павлович Зарудин прямо с Большого проспекта поехал к Андрею Павловичу Кудрину. Ему необходимо было высказаться, а Кудрин, кроме того, что был его единственным, задушевным другом, самим Провидением, казалось Зарудину, был замешан
в это
дело случайно переданною ему Натальей Федоровной запиской.
Кудрин со страстной энергией исполнял эту обязанность и успел привлечь уже очень многих.
В описываемое нами время он постепенно увлекал
в ложу и Зарудина, и тот зачастую по целым вечерам проводил, внимательно слушая увлекательную проповедь своего друга, так что поступление
в масоны и Зарудина было только
делом времени.
— Ну, что, как
дела, дружище, — шутливым тоном начал было он, но взглянув
в лицо своего гостя, сразу оборвал фразу.
— Самоуничижение паче гордости. Но
в чем
дело, расскажи толком? — спросил последний, привыкший к припадкам самобичевания своего приятеля.
— Но, во-первых,
в основе этого подозрения лежала твоя безумная к ней любовь, это была просто ревность к идеалу, которым, ты полагал, она перестала быть, а во-вторых, что касается вопроса, стоишь ли ты ее, то это уже исключительно ее
дело. Если же ты хочешь слышать мое мнение, пожалуй, скажу тебе откровенно, что действительно не стоишь.
— Именно об этом. Когда я говорю с тобой, ты, по-видимому, убеждаешься, а затем, слушая людские толки, снова сомневаешься, а между тем, твоя будущая невеста обладает всеми масонскими качествами и ей ты мог бы, не колеблясь, отдать те замшевые белые дамские перчатки, которые дают каждому из нас при приеме
в масоны, вместе с другими атрибутами масонства и другой парой мужских перчаток, даваемых нам
в знак чистоты наших
дел.
— Все это так, дружище, — заметил Зарудин, — но поступление
в масоны я считаю таким жизненным шагом, на который нельзя решаться опрометью. Слушая тебя я на самом
деле искренно желал бы работать вместе с тобою, а между тем, кругом меня
в обществе говорят о вас — я буду откровенен — или хорошо, или очень дурно. Многие считают вас безбожниками.
«А что, если отец говорит правду, если она и не думает
разделять его любовь… Что же такое,
в самом
деле, что она смутилась, почти лишилась чувств при его неожиданном признании. Может, потому-то она и ходатайствовала за другую, что совершенно равнодушна к нему, а он приписал это самоотвержению ее благородного сердца», — замелькали
в его голове отрывочные мысли.
А
в августе,
в сентябре, мы это все
дело оборудуем… — прибавил Павел Кириллович ободряющим тоном, видя, что сын окончательно упал духом…
Оправившись после нервной горячки, которая выдержала ее
в постели более шести недель, она первое время была очень слаба, но затем молодость и здоровая натура взяли свое и она стала поправляться и даже хорошеть, как говорится, не по
дням, а по часам.
Горленко пристроил его
в черниговский почтамт, а потом отправил
в Новгород писцом
в комиссию для разбора старинных
дел. Получив чин, Пукалов перемещен был, по закрытии комиссии,
в синод.
Наследники подняли
дело, но Пукалов уничтожил
в местной канцелярии, пользуясь подкупом и своим положением синодского секретаря, метрические книги, единственное доказательство справедливости, и истцы проиграли
дело.