Неточные совпадения
Если личность Андрея Андреевича так ложится под тип необъятного числа русских дворян старого времени, постепенно исчезающий на наших
глазах,
то личность жены его, Елизаветы Андреевны, была более замечательна.
— Так слушай же, — Екатерина Петровна склонила свою голову на плечо Талечки, — полюбила я его с первого раза, как увидела, точно сердце оборвалось тогда у меня, и с
тех пор вот уже три месяца покоя ни днем, ни ночью не имею, без него с тоски умираю, увижу его,
глаза отвести не могу, а взглянет он — рада сквозь землю провалиться, да не часто он на меня и взглядывает…
Это был высокий, худощавый старик, с гладко выбритым выразительным лицом и начесанными на виски редкими седыми волосами. Только взгляд его узко разрезанных
глаз производил неприятное впечатление своею тусклостью и неопределенностью выражения. Если справедливо, что
глаза есть зеркало души,
то в
глазах Павла Кирилловича ее не было видно. Вообще это был человек, который даже для близких к нему людей, не исключая и его единственного сына, всегда оставался загадкой.
Наталья Федоровна тоже часто задумывалась о причинах совершенного непосещения их дома молодым Зарудиным, но вместе с
тем и была довольна этим обстоятельством: ей казалось, что время даст ей большую силу отказаться от любимого человека, когда он сделает ей предложение, в чем она не сомневалась и что подтверждалось в ее
глазах сравнительно частыми посещениями старика Зарудина, их таинственными переговорами с отцом и матерью, и странными взглядами, бросаемыми на нее этими последними.
Тем приятнее был поражен
глаз, когда вдали на повороте Волхова начинали показываться и обрисовываться грузинские постройки.
В описываемое нами время в селе Грузине царил образцовый порядок — там сам граф входил положительно во все, и кроме
того, за всеми глядел зоркий
глаз графской экономки Настасьи Федоровны Минкиной. На улицах села была необыкновенная чистота, не видно было ни сору, ни обычного в деревнях навозу, каждый крестьянин обязан был следить за чистотой около своей избы, под опасением штрафа или даже более строгого наказания.
Ей в
то время, когда Алексей Андреевич купил ее, было всего шестнадцать лет и она находилась в полном расцвете своей красоты. Ее черные как смоль волосы, черные
глаза, полные страсти и огня, смуглый цвет лица, на котором играл яркий румянец, ее гренадерский рост и дебелость вскоре совсем очаровали слабого до женской красоты Аракчеева.
Минкина не шевельнулась, продолжая смотреть на вошедших все
тем же смеющимся взглядом своих блестящих
глаз.
Но потому-то и могу позволить я себе это, что власть и доверие мне даны от графа, властью-то этой я и тебя при себе держу, а
то бы ты давно хвостом вильнул, насквозь я тебя вижу, и теперь уже ты на Глашку исподтишка
глаза пялишь, а тогда бы и в явь беспутничал, а теперь-то знаешь, что со мной шутки плохи… боишься…
Графиня, уже насмерть перепуганная, широко раскрытыми
глазами смотрела на нее.
То, что она имеет дело с сумасшедшей, казалось ей непреложной истиной.
Граф Алексей Андреевич несколько раз на дню заходил к больной, но
та лежала с закрытыми
глазами, спала или притворялась спящей.
Когда же сама Мавра Сергеевна заявила, кому она будто бы отдала свои деньги,
то на нее удивленно и с недоумением вытаращили
глаза.
Больной с немою укоризною посмотрел на них, возвел
глаза к небу, как бы давая
тем знать, где искать им утешение в их утрате, или же давая понять, куда лежит его путь, затем набожно сложил руки крестообразно на груди, вытянулся и закрыл
глаза.
В долгу, как в шелку, он вечно нуждался в деньгах, кредит же почти исчез после
того, как он принужден был снять военный мундир, имевший большое значение в
глазах и поставщиков, и ростовщиков
того времени. Бесконтрольное и безотчетное распоряжение хотя и незначительным состоянием его кузины было ему на руку; он, что называется, оперился и пошел чертить, так что домой не появлялся подчас по нескольку дней.
Когда все заняли свои места, великий магистр велел подвести Зарудина к своему престолу. Посреди зала лежало изображение храма Соломонова, через которое Николай Павлович проходил с завязанными
глазами. Теперь он мог видеть, что ноги его переставляли для
того, чтобы ступать на изображения, последовательно на
те места, которые ведут постепенно к святилищу.
— Подлая, гнусная сплетня, и я, и Наталья Федоровна можем смело смотреть в
глаза всем честным людям… при
том же, не нынче-завтра, она будет разведена с графом формально…
В описываемое нами время это уже была не
та стройненькая, смуглая хорошенькая девочка, какою мы знали ее семь лет
тому назад, а вполне и роскошно развившаяся девушка с черной как смоль косою, с матовым цветом лица, с ярким румянцем на щеках, покрытых нежным пушком, но с прежними красиво разрезанными глубокими темно-коричневыми
глазами, полузакрытыми длинными ресницами и украшенными дугами соболиных бровей.
Это было, впрочем, делом одного мгновения. Она снова прочла в
глазах Николая Павловича, неотводно устремленных на нее,
ту немую мольбу, которая заставила ее продолжить с ним свидание в церкви святого Лазаря семь лет
тому назад. Она прочла в этих
глазах, как и тогда, и
то, что он никогда не заикнется ей о своей любви и не покажет ей, что знает о ее сочувствии ему.
В
том самом углу гостиной, где некогда притаившись любила играть в куклы маленькая Лидочка, теперь тоже сиживал, окруженный игрушками, хорошенький белокурый мальчик с блестящими черными
глазами, восьмилетний сын супругов фон Зееман — «Тоня», Антон Антонович II, как в шутку называли его отец и мать.
За это время Петр Валерианович Хвостов получил для соображения все письменные и словесные наставления и усердно принялся за их всестороннее изучение. Так как порученная ему постройка находилась, как мы уже знаем, близехонько от Грузина,
то он догадывался о цели такого распоряжения и приготовился к борьбе со всякою случайностью, приготовился быть всегда начеку и настороже под зорким
глазом самого графа Аракчеева.
Для нашего героя оно заключалось в
том, что ему приходилось оставаться одному, и что за днем обыкновенно следовала ночь, которая дана для
того, чтобы спать, а спать он не мог — мертвые
глаза тотчас же появлялись перед ним, как только он ночью оставался один.
Нехотя он проснулся, открыл
глаза и увидел, что перед ним стоит
тот же послушник, а монастырский колокол гудит, сзывая монахов на молитву.
Припоминая свою жизнь, он вздрагивал с
тем чувством отвращения к себе, которое ощущается людьми, когда
глазам их представляется гнойная рана или ползущая гадина.
Красивая внешность, соединенная с дымкой романической таинственности, окутывавшей прошлое Зыбина и послужившей поводом для московских сплетниц к всевозможным рассказам о любви к нему какой-то высокопоставленной дамы из высшего петербургского круга, ее измене, трагической смерти, и призраке этой дамы, преследовавшем Зыбина по ночам, так что он изменил совершенно режим своей жизни и день превращал в ночь и наоборот — сделали
то, что молоденькая, впечатлительная, романически настроенная девушка влюбилась в красивого брюнета, в
глазах которого, на самом деле, было нечто демоническое.
Обе они поняли
ту беззаветную, горячую любовь, которую питал бедный юноша к своей бежавшей с другим кузине, и сила этой любви усугублялась в их
глазах силой непроницаемой тайны, в которую облек свое чувство юноша не только для окружающих, но и для самого предмета этой безграничной, почти неземной привязанности,
той высшей любви, из-за которой душу свою полагают за друга.
Чуткое сердце старухи Хвостовой угадало причины этого состояния духа выздоравливающего и занялось изысканием средств оказать ему радикальную помощь. Она поняла, что все здесь, в Москве и московском доме должно было напоминать молодому человеку
ту, за которую он неустрашимо посмотрел в
глаза преждевременной смерти. Его надо было по совершенном выздоровлении удалить из этого дома, из Москвы.
«Вдруг, когда после громкого пения в церкви сделалось тихо, и слышались только молитвы, вполголоса произносимые священником, раздался какой-то легкий стук за дверями, — отчего он произошел, не знаю, помню только
то, что я вздрогнул и что все, находившиеся в церкви, с беспокойством оборотили
глаза на двери; никто не вошел в них, это не нарушило молчания, но оно продолжалось недолго — отворяются северные двери, из которых выходит великий князь Николай Павлович, бледный; он подает знак к молчанию: все умолкло, оцепенев от недоумения; но вдруг все разом поняли, что императора не стало, церковь глубоко охнула.
Он избегал смотреть в
глаза даже незнакомым, встречавшимся с ним людям, он говорил с людьми в течение этих трех недель только по необходимости. Ему казалось, что каждый, глядевший на него, узнает в нем преступника, что каждый брезгливо сторонится от него, что на его лице лежит именно
та печать «древнего Каина», которая по воле карающего Бога мешала первому встречному убить «братоубийцу».
Больной всеми силами своей души привязался к своей спасительнице и с каким-то восторженно-молитвенным выражением глядел на ее все еще прекрасное, хотя уже сильно поблекшее лицо, сохранившее выражение почти девической непорочности и дышавшее неизмеримой добротой и
тою высшей любовью к людям, которая озаряет лица каким-то почти неземным светом. Взгляд ее «святых»
глаз проникал в его душу.
Слезы искреннего раскаяния
то и дело крупными каплями лились из его
глаз, но это не волновало его. От этих слез ему, казалось, делалось легче.
То обстоятельство, что мы с вами не встречались восемнадцать лет, вы не могли, в силу вашей справедливости, приписать
тому, что я умышленно избегала вас, скрывалась от вас, как женщина с нечистою совестью, нет, видит Бог, что как двадцать лет
тому назад, когда мы приехали в этот день из церкви мужем и женой, так и теперь, я могу прямо смотреть вам в
глаза — на совести и на репутации графини Аракчеевой не лежит ни одной темной полоски…
Исполнение просьбы жены — граф внутренне решил это — его священная обязанность,
тем более, что просьба в
глазах графа была более чем основательна, — разумная милость не уничтожила благодетельных последствий разумной строгости.
При малейшем возражении и отказе со стороны графа, она поднимала такую бурю, бросалась на пол, билась руками и ногами и так неистово кричала, что Алексей Андреевич кончал
тем, что исполнял каприз «взбалмошной девчонки», как он обзывал, и
то не в
глаза, Татьяну Борисовну.
Узнала это она от него самого, приезжавшего к ней в имение и со слезами на
глазах благодарившего ее за свое спасение. Прошедшие лета и перенесенные невзгоды изменили и состарили Василия Васильевича до
того, что Наталья Федоровна с трудом узнала его.
Графиня слушала с непрерывным вниманием, и эта искренняя исповедь подруги произвела на нее тяжелое впечатление. В ее чудных
глазах, с любовным состраданием глядевших на Екатерину Петровну,
то и дело блестели крупные слезы. К концу рассказа они смочили все ее еще красивое лицо.
Так же держала она у своей груди тряпочную куклу, принимая ее за своего ребенка,
те же заунывные звуки по целым часам оглашали комнату, в которой она сидела, бессмысленно устремив
глаза в одну точку.
— Никак нет, батюшка-барин, не письмо, — запинаясь начала Устинья, между
тем как Никанор, отвернувшись в сторону, старался сморгнуть застилавшие его
глаза слезы.
Потухающий взгляд Алексея Андреевича принял какое-то восторженно-молитвенное выражение. Из
глаз по временам капали крупные слезы. На присутствующих это состояние больного производило тяжелое впечатление. Так просидел он почти всю ночь и тихо скончался в субботу утром, в
то самое время, когда за заутреней носили плащаницу вокруг грузинского собора.