Неточные совпадения
В жизни графа Аракчеева много найдем мы следов первых впечатлений, первого взгляда на жизнь, которое получают дети
в родительском доме.
В нашем старом русском помещичьем быту можно было много встретить барынь богомольных и заботливых хозяек, но Елизавета Андреевна отличалась, особенно
в то
время, необыкновенною аккуратностью и педантичной чистотою,
в которых она содержала свое хозяйство, так что
один проезжий, побывав у нее
в доме, назвал ее голландкою.
Лидочка
в одном из уголков довольно обширной гостиной, полуосвещенной четырьмя восковыми свечами, сосредоточенно играла
в куклы, находясь обыкновенно к вечеру
в таком состоянии, о котором домашние говорили «на нашу вертушку тихий стих нашел», и лишь
одна Катя Бахметьева, за последнее
время чуть не ежедневно посещавшая Талечку, глядела на разговаривающих во все свои прекрасные темно-синие глаза.
В 1799 году Настасья Федоровна порадовала его и этим. Перед
одной из отлучек его на долгое
время из Грузина, она объявила ему, что она беременна уже на последнем месяце. Ее фигура красноречиво подтвердила ее слова.
В то
время ни
один малейший случай не мог скрыться от императора Павла и Аракчееву, по званию петербургского коменданта, надо было донести об этом государю.
Первое
время Егор Егорович подумал, не ошибается ли Минкина, что подозрительный прохожий и граф —
одно и то же лицо, но смена помощника управляющего, о «злоупотреблениях» которого
в защиту графа говорил неизвестному Воскресенский, подтверждала это предположение, да и костюм, описанный Настасьей Федоровной,
в котором она узнала Алексея Андреевича, был именно костюмом прохожего.
Попав
в вихрь высшего петербургского света того
времени,
в водоворот шумной, с разнообразными,
одно за другим сменяющимися впечатлениями придворной жизни, молодая графиня ходила первое
время в каком-то полусне.
Только
в одном из докладов графу помощника управляющего Воскресенского появилось краткое известие: «А Настасья Федоровна, за последнее
время, все прихварывает».
Время шло. Прошло два года, когда
в один прекрасный день «сенаторский курьер» привез Павлу Кирилловичу высочайший приказ о назначении его сенатором. Приказ был подписан и Аракчеевым.
Похороны совершились с необычайною помпою. Для гроба с бренными останками властной экономки было приготовлено место
в одном из приделов грузинской церкви, плита с трогательною надписью, выражавшею нежность чувств всесильного графа и его безысходное горе о невозвратимой утрате, должна была на вечные
времена обессмертить память покойной.
Светло-золотистые волосы оттеняли сине-багровое, опухшее, еще молодое и когда-то красивое лицо утопленницы,
в одну из щек которого впился крупный рак. Крестьяне несколько
времени, как бы пораженные, созерцали эту картину.
Крестьяне не были недовольны, но
в Петербурге доставленные кем-то правила возбудили град насмешек. Причины для юмористического отношения к правилам, надо сознаться, существовали; так, например, на
одном окошке № 4 полагалась занавеска, задергиваемая на то
время, когда дети женского пола будут одеваться.
Во
время разгара этого веселого, блестящего праздника, при начале мазурки,
один из флигель-адъютантов с озабоченным видом подошел к государю и, наклонившись, шепотом передал ему известие о вторжении неприятеля
в пределы России.
Государь удивленно вскинул свои чудные глаза на говорившего, оставил
одну из польских дам, с которой до этого
времени разговаривал, взял флигель-адъютанта под руку и отошел с ним
в отдаленный угол залы, на ходу движением руки подозвав к себе графа Аракчеева.
У последней был сын, юноша лет двадцати трех, служивший офицером
в одном из расположенных
в Белокаменной столице полков. Муж Хрущевой, полковник, был убит во
время Отечественной войны, оставив своей жене и сыну лишь незапятнанное имя честного воина и незначительную пенсию.
Недели две спустя после описанного нами бала, во
время утренней прогулки
в обширном саду, окружавшем дом Хвостовых, Хрущев направился к калитке, выходившей
в один из бесчисленных переулков, пересекающих Сивцев Вражек; вдруг глаза его остановились на предмете, лежавшем на траве, которая сохраняла еще капли утренней росы.
Отуманенные французскими идеями и ходившими
в то
время на западе десятками,
одна другой несуразнее, политическими теориями, сами лично они добивались изменения формы правления, хорошо зная всю суть причин наступившего междуцарствия — этой, повторяем, неслыханной
в истории государств борьбы из-за отречения от власти, между двумя рыцарями без страха и упрека, стоявшими около опустелого трона.
Уже после, когда открылось его участие, вспомнили, что он беспрестанно обращался к придворным служителям с расспросами о всем происходившем — обстоятельство, которое
в то
время приписывали
одному любопытству.
Ее привез года за два до
времени, к которому относится наш рассказ, староста Тит вместе с живностью из тамбовской вотчины. По его рассказам, он нашел ее полузамерзшую на почтовом тракте, верстах
в двадцати от Тамбова, и, усадив на
одни из саней обоза, привез прямо к своей «старой барыне».
В то
время, к которому относится наш рассказ, племянница Настасьи Федоровны Минкиной, которую только
один граф Алексей Андреевич продолжал звать «Таней» и «Танюшей», для всех остальных уже сделалась Татьяной Борисовной.
Петр Валерьянович со своей стороны
в течение года жизни
в Москве
в отставке с радушием, а за последнее
время даже с нежностью относился к предупредительной Зое Никитишне, любил, когда она ему читала после обеда газеты, книги, а он дремал
в большом вольтеровском кресле, стоявшем
в одном из углов гостиной, и даже не раз Белоглазова замечала устремленные на нее его внимательные, пытливые взгляды.
Денежные обстоятельства Евгения Николаевича
в описываемое нами
время были из очень тонких. Помощь богатой тещи ускользнула от него окончательно со смертью его жены, а потому он вспомнил о нескольких десятках тысяч франков, помещенных во французском банке на воспитание сына, и решил взять их для поправление своих дел, а сына отдать
в один из московских пансионов.
Бесчеловечно замученные мятежными поселянами офицеры, а затем,
в свою очередь, жестоко наказанные убийцы — были искупительными жертвами с
одной стороны народного заблуждения, а с другой — тех порядков
в военных поселениях, которые наступили со
времени удаления от дел их творца — графа Алексея Андреевича Аракчеева.
В это
время на гумне происходили следующие сцены:
одна часть поселян была
в риге, другая сидела при большой дороге и громко рассуждала о происшествии. К этим группам присоединились поселяне и из других рот.
На другой день, рано утром, поселяне
один по
одному стали собираться на площадь; столпились
в кружок и стали толковать сначала тихо, а когда набралось их много, то начали шуметь и спустя некоторое
время привели солдатку Сыропятову и поселянина Дмитрия Комкова. Обоих связали, избили и втолкнули на гауптвахту.
Василий Васильевич пошел домой и, увидав
одного поселянина, пользовавшегося большим уважением и, во
время бытности
в крестьянстве бывшего головой, подошел к нему и сказал...
Генерал Скобелев, славный отец еще более славного сына,
в бытность свою
в то
время в округах, при сборе поселян
в экзерциргаузе, тоже не упускал ни
одного случая делать резкие и вразумительные увещания.
Жизнь других наших московских героев, за описанное нами
время, не представляла ничего выходящего из обыденной рамки. Они жили
в том же тесном кружке и делились теми же им
одним понятными и дорогими интересами. Самоубийство Хрущева, конечно, достигло до дома фон Зееманов, и вся «петербургская колония», как шутя называл Андрей Павлович Кудрин себя, супругов фон Зееманов и Зарудина, искренно пожалела молодого человека.
В такое состояние она, впрочем, пришла не сразу;
в первое
время она старалась побороть этот охватывающий все ее существо страх, измышляла даже средства отделаться от своего угрюмого попутчика, пробовала заговорить с ним о деле, но получала лишь
одно лаконичное «после».
Дело об убийстве жены полковника Зои Никитишны Хвостовой, рожденной Белоглазовой, после долгого хождения по разным судебным инстанциям было прекращено, за неразысканием виновных, или, выражаясь языком закона того
времени, «предано воле Божьей» и до сих пор хранится
в одном из новгородских архивов.
Неточные совпадения
Но там, где Мельпомены бурной // Протяжный раздается вой, // Где машет мантией мишурной // Она пред хладною толпой, // Где Талия тихонько дремлет // И плескам дружеским не внемлет, // Где Терпсихоре лишь
одной // Дивится зритель молодой // (Что было также
в прежни леты, // Во
время ваше и мое), // Не обратились на нее // Ни дам ревнивые лорнеты, // Ни трубки модных знатоков // Из лож и кресельных рядов.
Так точно думал мой Евгений. // Он
в первой юности своей // Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой жизни избалован, //
Одним на
время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая
в шуме и
в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: // Вот как убил он восемь лет, // Утратя жизни лучший цвет.
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами //
В то
время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом //
Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело
в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви
в знойный день // Давать насильственную тень.
Конечно, не
один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений //
В то
время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот
в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Он так привык теряться
в этом, // Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва
в то
время не постиг // Мой бестолковый ученик. // Как походил он на поэта, // Когда
в углу сидел
один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял //
В огонь то туфлю, то журнал.