Иван Петрович передал, что пришел он на обед, после насказанных ему Павлом Кирилловичем страстей, ни жив, ни мертв, застал общество
в мундирах и звездах; все с
недоумением смотрели на него, бывшего, по приказанию графа,
в сюртуке.
«Вдруг, когда после громкого пения
в церкви сделалось тихо, и слышались только молитвы, вполголоса произносимые священником, раздался какой-то легкий стук за дверями, — отчего он произошел, не знаю, помню только то, что я вздрогнул и что все, находившиеся
в церкви, с беспокойством оборотили глаза на двери; никто не вошел
в них, это не нарушило молчания, но оно продолжалось недолго — отворяются северные двери, из которых выходит великий князь Николай Павлович, бледный; он подает знак к молчанию: все умолкло, оцепенев от
недоумения; но вдруг все разом поняли, что императора не стало, церковь глубоко охнула.
Он не скрыл своего
недоумения от государя, и последний вследствие того соизволил, чтобы снимки с составленного акта хранились также и
в Петербурге:
в государственном совете, синоде и сенате, что и было включено
в самый проект.