Неточные совпадения
По странной случайности,
все эти три лица: граф в своем кабинете, Антон Антонович фон Зееман в опустевшей приемной и Степан Васильев в своей каморке думали в общих чертах об
одном и том же.
Лидочка в
одном из уголков довольно обширной гостиной, полуосвещенной четырьмя восковыми свечами, сосредоточенно играла в куклы, находясь обыкновенно к вечеру в таком состоянии, о котором домашние говорили «на нашу вертушку тихий стих нашел», и лишь
одна Катя Бахметьева, за последнее время чуть не ежедневно посещавшая Талечку, глядела на разговаривающих во
все свои прекрасные темно-синие глаза.
Наталья Федоровна сама не понимала причину охватившего ее волнения, которое, когда она осталась
одна, разделась и бросилась в постель, стараясь уснуть, не только не уменьшалось, но
все более и более росло, угрожая принять прямо болезненные размеры. Голова ее горела, кровь приливала к сердцу, и мысли
одна несуразнее другой проносились в ее, казалось ей, клокочущем мозгу.
В
один день сдал я
всю губернию и
все суммы и донес государю, думал, хоть этим снискать себе милость, не тут-то было, обошел его бес, нашептал на меня, как слышно, турусы на колесах: и пьяница я, и взяточник.
Об этом уже в городе толкуют, проект он подает государю, хочет
всю матушку Русь в три краски выкрасить: мосты, столбы, заставы, гауптвахты, караульни, даже тумбы и
все присутственные места и казенные здания будут по этому проекту под
один манер в три колера: белый, красный и черный.
Время за чаем и закуской для
всех, кроме Натальи Федоровны, промелькнуло незаметно. Кудрин очень понравился Федору Николаевичу; старик оживился и рассказывал
один за другим различные эпизоды из своей боевой жизни.
— Нечего тут — «но, я», — раздражительно, обтирая салфеткою свои губы, продолжал ворчать Павел Кириллович, — говори что-нибудь
одно, а вилять нечего, свататься хочешь, сам поеду, не хочешь, тоже сам съезжу,
все напрямки выскажу старику, говорит сын, что беседовали, да читали, насчет любви со стороны моего сына ни чуточки…
Вид этой страшно смущенной, растерянно стоявшей перед ним прелестной девушки заставил его в
одно мгновение уже забыть
весь составленный им ранее план разговора с ней, и вертевшийся на его языке язвительный ответ на ее невольную ложь, совершенно против его воли, сложился в другую фразу.
— Простите, я хотела с вами говорить вчера, но вы приехали не
один, я не знала, что мне делать, я так растерялась… а между тем, время не терпит, мне сегодня надо было
все выяснить,
все решить.
Она, опираясь на руку служанки, шатаясь, пошла далее, он
все еще продолжал стоять на
одном месте, следя за ней почти бессмысленным взором.
Дмитрий Львович славился, во-первых, тем, что у него был удивительный хор роговой музыки, состоявший из полсотни придворных егерей, игравших на позолоченных охотничьих рожках, словно
один человек, с необыкновенным искусством и превосходною гармониею, заставлявших удивляться
всех иностранцев, из числа которых нашелся даже
один англичанин-эксцентрик, приехавший нарочно в Петербург из своего туманного Лондона, чтобы взглянуть на прелестную решетку Летнего сада и послушать Нарышкинский хор.
По берегу Крестовского острова, восемьдесят лет тому назад, при звуках военных оркестров, с
одной, то есть с сухопутной стороны и роговой придворной музыки, несшейся или с реки, или с противоположной Нарышкинской дачи, прогуливался, смело можно сказать,
весь Петербург de la hante volee, самого высшего, блестящего общества. Это происходило в будни в течение целого лета.
Самая женитьба Пукалова устроилась следующим образом:
один помещик перед смертью женился на своей любовнице и оставил ее дочери
все свое состояние.
Кроме этого, Алексей Андреевич вел ежегодно штрафной журнал, в который аккуратно вписывались
все малейшие провинности дворовых людей и крестьян, причем три малых вины считались за
одну большую, которая и влекла за собой наказание, отмечаемое графом в отдельной рубрике журнала.
Граф и его экономка, таким образом, относительно были счастливы, но для полноты этого счастья являлась
одна помеха… этого не могли дать ни всемогущество, ни власть… Тридцатилетнему графу Аракчееву хотелось иметь сына, наследника
всего, что вдруг получил он по милости государя.
— Прости, соколик мой ясный, прости, желанный мой, из
одной любви к тебе, моему касатику,
все это я, подлая, сделала, захотелось привязать тебя еще пуще к себе и видела я, что хочешь ты иметь от меня ребеночка, а меня Господь наказал за что-то бесплодием, прости, ненаглядный мой, за тебя готова я жизнь отдать, так люблю тебя, из спины ремни вырезать, пулю вражескую за тебя принять, испытать муку мученическую… — начала, обливаясь слезами, причитать Настасья Федоровна, стараясь поймать в свои объятия ноги отступавшего от нее графа.
— Ну, это была с его стороны ошибка, он был введен в заблуждение, более виноваты те, кто переносил сплетни, а он ведь тоже человек, за
всей Россией
один не усмотрит, часто и виноватого за правого примет и наоборот, — спохватился сын.
— Да не у
одного меня, а у
всех офицеров гвардии, находящихся в Петербурге, они разосланы по приказанию начальства…
Но не
одно отсутствие графа давало возможность развернуться грузинской дворне во
всю ширь своей русской натуры, пригубить запретную в Грузине влагу, именуемую «сивухой», встретить праздник по-праздничному в полном для простолюдинов значении этого слова.
В описываемый нами январский вечер дворовые села Грузина гуляли в людской с дозволения Минкиной, отпустившей от себя
всю свою личную прислугу и оставшейся
одной в своем флигеле, специально выстроенном для нее графом и отличавшимся от остальных грузинских строений наружной резьбою, зеркальными стеклами и вообще изяществом, невольно обращавшим на себя внимание всякого зрителя.
— Мы
одни!
Все в людской… пируют, — сказала она и заложила дверной крючок.
Агафониха не ошиблась, когда говорила Минкиной, что ни
одно сердце молодецкое не устоит перед красотой последней. Егор Егорович несколько раз лишь мельком, незамеченный ею, видел властную домоправительницу графа, и сердце его уже билось со
всею страстью юности при воспоминании о вызывающей красоте и роскошных формах фаворитки Аракчеева. Знал Воскресенский, несмотря на свое короткое пребывание в Грузине, и о сластолюбии Минкиной, и о частых переменах ее временных фаворитов.
Он не заметил этой улыбки, с минуту постоял в задумчивости, затем подошел к
одному из аптечных шкафов, вынул закупоренный и запечатанный пузырек с какой-то жидкостью; затем из ящика достал кисточку и, завернув
все это в бумажку, подал дожидавшейся Агафонихе.
Понятно, что не только для
всей дворни, но даже для грузинских крестьян связь любимого аптекаря с ненавистной экономкой не была тайною, и хотя их молчание было обеспечено с
одной стороны в силу привязанности к Егору Егоровичу, а с другой — в силу почти панического страха перед Минкиной, но первому от этого было не легче.
Но гром не гремел, а атмосфера кругом
все сгущалась. Последнему способствовало
одно происшествие, которое при других обстоятельствах могло бы считаться несомненным поворотом колеса фортуны в сторону Егора Егоровича, но для него явилось, увы, прямо несчастьем. Так относительны в жизни людей понятия о счастье и несчастье.
— Да так, у него в привычку каждую ночь переряживаться да по селу шастать, за порядком наблюдать, да о себе самом с крестьянами беседовать, раз и ко мне припер, в таком же, как ты рассказываешь, наряде да в очках, только я хитра, сразу его признала и шапку и парик стащила… Заказал он мне в те поры никому о том не заикаться, да тебя, касатик, я так люблю, что у меня для тебя, что на сердце, то и на языке, да и с тобой мы
все равно, что
один человек…
Только в
одном из докладов графу помощника управляющего Воскресенского появилось краткое известие: «А Настасья Федоровна, за последнее время,
все прихварывает».
Вся дворня и
все село находились в тревожном ожидании этого торжества;
одна молодая графиня безучастно переживала день за днем с удручающим душу однообразием, даже приезжавшие на поклон к всевластному графу петербургские гости не вносили оживления в жизнь молодой женщины,
все еще находившейся под мучительным кошмаром несбывшихся грез и мечтаний, — кошмаром, который, казалось, продолжится бесконечно.
— Это у вас-то коротки… — засмеялась гостья. — Да вы с неба
все звезды снимите, как захотите… Не я
одна это говорю, а
все… уж на что Марья Антоновна не любит вас, а побаивается…
Она опомнилась, но было уже поздно, да и страсть взяла свое, она привязалась к своему любовнику со
всею силою пробужденной им в ней чисто животной страстью. Она стала его верной рабой, его верной собакой, смотрящей в глаза. Такую чувственную любовь умеют пробуждать в женщинах
одни мерзавцы.
Она медленно начала свой рассказ. Подробно останавливалась она на своих мечтах, разбившихся мечтах… воспроизвела свое свидание с Минкиной, вероломство Бахметьевой и письмо Настасьи, полученное ею вчера… Она ни
одним словом, ни намеком не дала понять ему о своей прошлой, не только настоящей любви к нему, но он понял это душою в тоне ее исповеди и какое-то почти светлое, радостное чувство охватило
все его существо.
— После смерти матери ты выдашь мне верящее письмо на управление
всеми своими делами и домом, и имением, квартиру нашу мы разделим, и я займу заднюю половину, мы с тобой, таким образом, не будем расставаться, в глазах же света будет весьма естественно, что ты как девушка не можешь жить
одна и пригласила к себе своего ближайшего родственника.
— Делай, как знаешь, я во
всем полагаюсь на тебя…
одной, конечно, мне жить неудобно.
Образ действий Дарьи Алексеевны Хомутовой и графини Аракчеевой по отношению к молодой Бахметьевой не остался без подражателей среди знакомых Екатерины Петровны.
Все они постепенно отшатнулись от нее вскоре после похорон ее матери и в особенности, когда слух о том, что она будет жить под
одной кровлей со своим «кузеном» Талицким, пользовавшимся весьма нелестной репутацией, подтвердился на деле.
Екатерина Петровна по целым дням сидела совершенно
одна; злобная тоска грызла ее, она срывала свою злость на своих крепостных служанках и на возвращавшемся «кузене». От последнего, впрочем, всегда получала энергичный отпор, и их ссоры оканчивались тем, что молодая девушка чуть не на коленях вымаливала себе прощенья и ласку. По странному свойству ее чисто животной природы, грубость и даже побои Талицкого — случалось и это —
все более и более укрепляли ее чисто собачью к нему привязанность.
— Только в здоровьи большой изъян от него делается, — продолжала она вслух, — трех дней после того человек не выживает, потому и дать его — грех на душу большой взять надо,
все равно, что убивство… Баба-то делается совсем шалая, в умопомрачении, видела я однорядь еще в своей деревне,
одна тоже девка на другой день после этого снадобья Богу душу отдала… Говорю, что
все равно, что убивство, грех, большой грех.
Все они были покрыты шляпами и имели лайковые передники; но
одни просто белые, другие обшитые розовыми и голубыми лентами, по степеням своих достоинств.
Слез не было, да их и понадобилось бы целое море, нервы не расшатались, а, скорее, закалились под неожиданными ударами судьбы, идея терпения, терпения нечеловеческого, запала в ум молодой женщины, и она отдалась
вся преследованию этой идеи, не рассчитав своих сил. Как для туго натянутой струны, сделалось достаточно
одного слабого удара смычка, чтобы она лопнула.
Дарья Алексеевна со стойкостью древней спартанки вынесла эти,
один почти вслед за другим, обрушившиеся на нее удары судьбы — между смертью ее двух сыновей не прошло и двух месяцев, — но
все же эти удары не могли пройти бесследно для ее здоровья, и вместо доброй пожилой женщины, вместо прежней «бой-бабы» была теперь дряхлая, расслабленная старушка.
Ей стало в
один час известно и понятно
все, о чем она только догадывалась, кроме, конечно, той житейской грязи, которой было забрызгано прошлое графини Аракчеевой, и воспроизводить которую в подробностях последняя не стала бы не только перед восемнадцатилетней девушкой, но даже наедине сама с собою.
Одного несомненно достигла молодая женщина своим влиянием — сердце ее воспитанницы-друга, несмотря на то, что последней шел восемнадцатый год, билось ровно ко
всем окружавшим ее и сталкивавшимся с ней молодым людям.
«Может быть», — мысленно повторял он и мгновенно понял, что его возражения против посещения дома Хомутовых ни к чему не поведут, что он
все же поедет туда, благо есть предлог и предлог законный, пробыть хотя несколько минут под
одной кровлей с ней, подышать
одним с ней воздухом.
В этот момент она забыла, казалось,
все прошлое, она помнила только
одно, что перед ней люди, бывшие на том роковом поле, где легли костьми два ее сына.
День 11 января 1815 года оказался знаменательным не для
одной частной жизни главных действующих лиц нашего правдивого повествования, но и для
всей России.
«Он сошел с ума!» — почти мгновенно у
всех мелькнула
одна и та же мысль.
Знаменитая «домоправительница» сильно состарилась, и хотя на ее чистом лице не было ни
одной морщинки, а, скорее, появилась одутловатость и выражение какой-то усталости и изнурения, но
все же это не была прежняя «красавица Настасья».
Петр Федорович вовремя заметил ее охлаждение и стал сам удаляться от нее, не доставив ей ни
одной секунды раздумья, как ей отделаться от надоедавшего любовника; напротив, он дал ей понять, что на
всю жизнь останется ее верным и преданным рабом, не притязающим даже на намек об их прежних отношениях.
— Не на ветер, кралечка моя, а
одна только
всю жизнь думка у меня будет — услужить тебе.
Наконец, ему дано было
одно поручение в Петербурге, которое он исполнил, но которое на
всю остальную жизнь отравило его душевный покой — он не мог видеть равнодушную Минкину, давшую ему такое, по его мнению, гнусное поручение, и измыслил способ удалиться из Грузина, тем более, что как бы стал предчувствовать скорый конец власти в Грузине и его, теперь ненавистной ему повелительницы.
Оба они в
один год сошли в могилу, почти следом за своей монархиней, когда их единственной дочери шел двадцать шестой год, не оставив ей никакого состояния, кроме знатности и красоты. Последняя в тот романтический век была сама по себе хорошим капиталом, не в том смысле, как понимается это выражение теперь, а действительным состоянием, обеспечивающим девушку на
всю жизнь и делающим ее счастливой и довольной.