Храбрый до отваги, добрый, но справедливо строгий, он
был кумиром солдат и любимец той части своих товарищей, которые искали в человеке не внешность, а душу.
Неточные совпадения
Наталья Федоровна Хомутова
была не только
кумиром своего отца, но прямо центром, к которому, как радиусы, сходились симпатии всех домашних, начиная с главы дома и кончая последним дворовым мальчишкой, носившим громкое прозвище «казачка» или «грума».
Но Зарудину
было не до того — он молился одному
кумиру, и этот
кумир была Наталья Федоровна Хомутова.
Он готов
был бы лучше перенести все муки отвергнутой любви, умереть у ног недосягаемого для него
кумира, чем видеть этот
кумир поверженным — ему казалось это оскорблением своего собственного чувства, унижением своего собственного «я», того «я», которым он за несколько часов до этого охотно бы пожертвовал для боготворимой им девушки.
Ее ненаглядный Петя, статный, красивый, с темно-каштановыми волосами, с правильными чертами лица и глубоким и умным взглядом темно-карих глаз, живой портрет ее покойного мужа,
был ее
кумиром, хотя властная женщина не давала никогда этого чувствовать своему первенцу-любимцу.
Всегда ровный характером, мягкий, обходительный, готовый на услугу, он
был кумиром солдат и любимцем товарищей. Была, впрочем, одна странная черта в его характере. Несмотря на обходительность и услужливость, он умел держать не только товарищей, но и начальство в почтительном отдалении, внушая им чувство уважения, препятствовавшее близкому сближению и в особенности тем отношениям, которые известны под метким прозвищем амикошонства.
Понятно, что князь и княжна
были кумиром московских гостиных, как более чем заманчивые жених и невеста. Первого спали и видели маменьки и дочки, а за второй вился постоянно целый хвост претендентов и старых, и молодых, и военных, и штатских.
Неточные совпадения
И вот из ближнего посада, // Созревших барышень
кумир, // Уездных матушек отрада, // Приехал ротный командир; // Вошел… Ах, новость, да какая! // Музыка
будет полковая! // Полковник сам ее послал. // Какая радость:
будет бал! // Девчонки прыгают заране; // Но кушать подали. Четой // Идут за стол рука с рукой. // Теснятся барышни к Татьяне; // Мужчины против; и, крестясь, // Толпа жужжит, за стол садясь.
Он мог бы чувства обнаружить, // А не щетиниться, как зверь; // Он должен
был обезоружить // Младое сердце. «Но теперь // Уж поздно; время улетело… // К тому ж — он мыслит — в это дело // Вмешался старый дуэлист; // Он зол, он сплетник, он речист… // Конечно,
быть должно презренье // Ценой его забавных слов, // Но шепот, хохотня глупцов…» // И вот общественное мненье! // Пружина чести, наш
кумир! // И вот на чем вертится мир!
«Нет, те люди не так сделаны; настоящий властелин,кому все разрешается, громит Тулон, делает резню в Париже, забывает армию в Египте, тратит полмиллиона людей в московском походе и отделывается каламбуром в Вильне; и ему же, по смерти, ставят
кумиры, — а стало
быть, и все разрешается. Нет, на этаких людях, видно, не тело, а бронза!»
Сектантская психология и в религиозной жизни
есть уклон и ведет к самоутверждению и самопогруженности, а в жизни политической она не имеет никаких прав на существование, так как всегда является сотворением себе
кумира из относительных вещей мира, подменой Абсолютного Бога относительным миром.
И если, «паче чаяния», в ней откроется ему внезапный золотоносный прииск, с богатыми залогами, — в женщинах не редки такие неожиданности, — тогда, конечно, он поставит здесь свой домашний жертвенник и посвятит себя развитию милого существа: она и искусство
будут его
кумирами. Тогда и эти эпизоды, эскизы, сцены — все пойдет в дело. Ему не над чем
будет разбрасываться, жизнь его сосредоточится и определится.