Неточные совпадения
Талечка, на самом деле, и по наружности, и по внутреннему своему мировоззрению
была им. Радостно смотрела она на мир Божий, с
любовью относилась к окружающим ее людям, боготворила отца и мать, нежно
была привязана к Лидочке, но вне этих трех последних лиц, среди знакомых молодых людей, посещавших, хотя и не в большом количестве, их дом, не находилось еще никого, кто бы заставил не так ровно забиться ее полное общей
любви ко всему человечеству сердце.
Последняя уверенность в особенности казалась ей роковой: отказаться от
любви неразделенной она еще чувствовала в себе силы, но если эта
любовь пламенно разделяется… Что тогда? Искус становился громадным, почти неодолимым. Но,
быть может, Катя и я ошибаемся? Дай Бог, чтобы мы ошибались!
Но любить человека, не забывая о своих обязанностях к ближним, идти с ним рука об руку по тернистому пути, принося пользу окружающим, пожертвовать собою и даже им для общего дела — что может
быть чище этой
любви?
— Значит, такая
любовь не противоречит идеи церкви, то
есть обществу верующих, готовых положить жизнь свою друг за друга».
«А если он не в силах
будет отказаться от
любви к тебе?» — вновь ворвалась в ее голову жгучая мысль.
Он готов
был бы лучше перенести все муки отвергнутой
любви, умереть у ног недосягаемого для него кумира, чем видеть этот кумир поверженным — ему казалось это оскорблением своего собственного чувства, унижением своего собственного «я», того «я», которым он за несколько часов до этого охотно бы пожертвовал для боготворимой им девушки.
— Но, во-первых, в основе этого подозрения лежала твоя безумная к ней
любовь, это
была просто ревность к идеалу, которым, ты полагал, она перестала
быть, а во-вторых, что касается вопроса, стоишь ли ты ее, то это уже исключительно ее дело. Если же ты хочешь слышать мое мнение, пожалуй, скажу тебе откровенно, что действительно не стоишь.
«Сколько можно сделать общего добра всему народу, влияя на человека, в руки которого доверием государя вручена судьба этого народа, — продолжала мечтать она далее, — я
буду мать сирот, защитница обиженных и угнетенных, мое имя
будут благословлять во всей России, оно попадет в историю, и не умрет в народных преданиях, окруженное ореолом
любви и уважения».
О, тогда он готов бы преклониться перед ней, даже супругой Аракчеева, готов
был издали обожать ее и ждать, когда судьба доставит ему случай доказать ей делом свою безграничную преданность и
любовь, свято хранить для нее, для нее одной, те перчатки, которые он получил при поступлении в масонскую ложу, принятие в которую должно
было состояться на днях.
Он хотел
было разразиться против Зарудина целой филиппикой на тему о том, что женщина не вещь, что она не может
быть всецело собственностью мужчины, что слова «моя», «принадлежит» и «потеряна» недостойны развитого человека, что
любовь чистая, братская, дружеская
любовь может
быть совершенно честно питаема и к замужней женщине, не оскорбляя ни ее, ни ее мужа, что отношения к женщинам не должны ограничиваться лишь узкою сферою плотского обладания, что, наконец, это последнее должно играть наименьшую роль среди людей развитых, образованных.
В часы свиданий с Минкиной он стал испытывать не наслаждения
любви, которой и не
было к ней в его сердце, не даже забвение страсти, а мучения страха перед приближающейся грозой, когда воздух становится так сперт, что нечем дышать, и когда в природе наступает та роковая тишина, предвестница готового разразиться громового удара.
— Да я разве говорю, чтобы уживаться. Отойти, отстраниться… Граф вас, конечно, обеспечит. Еще как заживем мы с вами, в
любви да согласии, без обмана, не за углом, а в явь перед всем народом, в церкви целоваться
будем… — опрокидывая для храбрости чуть не четвертый стакан вина, уже с явной ядовитой насмешкой проговорил Воскресенский.
Приглянулся ты мне, в
любовь я с тобой играю, балуюсь и, может, еще долго баловаться
буду…
Но Екатерина Петровна
была слишком остра и практична, чтобы обнаружить эти чувства; напротив, она сразу смекнула, что
любовь к ней графини Аракчеевой
будет, несомненно, для нее полезнее
любви Талечки Хомутовой и даже стала, по-видимому, еще сердечнее относиться к своей подруге, радоваться ее радостям и печалиться ее печалями.
— Горько мне
было, ох, как горько, как узнала я про графскую женитьбу, не то горько, что женился он, его это дело, и дай ему Бог счастья, совета да
любви, не я, холопка, его не стоющая, могла ему
быть помехою, а то горько, что не сказал мне напрямки, что обзавестись хочет законной хозяюшкой, а сделал это как-то тайком да крадучись…
«Как неизмеримо эта женщина счастливее, чем я! — думает Наталья Федоровна. — Она любит и любима! Хотя эта
любовь и не удовлетворила бы меня, но она не знает иной и… довольна. У ней
есть ребенок! Надо непременно посмотреть его. У ней
есть, наконец, деятельность».
Оба они, повторяем, понимали это, но
любовь и молодость брали свое, а общность несчастья, общий висевший над ними роковой приговор, исполнение которого только замедлялось, чего они не могли не чувствовать, сблизили их скорее, чем это
было бы при обыкновенном положении вещей, и они с какой-то алчностью брали от жизни все то, что она могла им еще дать, следуя мудрой русской пословице обреченных на неизбежную гибель и вследствие этого бесшабашных людей — „хоть день, да наш“.
Он
был любимцем и баловнем Мавры Сергеевны Бахметьевой, смотревшей на него, как на родного сына и брата своей дочери, с которой часто и беспрепятственно оставляла наедине. За эти-то
любовь и доверие он, как истый „блазень“, отплатил черною неблагодарностью.
Она опомнилась, но
было уже поздно, да и страсть взяла свое, она привязалась к своему любовнику со всею силою пробужденной им в ней чисто животной страстью. Она стала его верной рабой, его верной собакой, смотрящей в глаза. Такую чувственную
любовь умеют пробуждать в женщинах одни мерзавцы.
Когда могила
была засыпана, граф подал руку Наталье Федоровне и повел ее к карете. Садясь в нее, она обернулась, чтобы посмотреть на рыдающую мать, поддерживаемую под руки двумя незнакомыми ей генералами, и вдруг перед ней мелькнуло знакомое, но страшно исхудавшее и побледневшее лицо Николая Павловича Зарудина. В смущенно брошенном на нее украдкой взгляде его прекрасных глаз она прочла всю силу сохранившейся в его сердце
любви к ней, связанной навеки с другим, почти ненавистным ей человеком.
«
Быть может, это… за него!» — мелькало в ее голове, и ей невольно вспоминался бледный, исхудалый Зарудин, с устремленным на нее полным беззаветной
любви взглядом глубоких глаз.
Фраза, полная всепрощающей христианской
любви и кротости, по отношению к ее мужу, сказанная Натальей Федоровной Аракчеевой Николаю Павловичу Зарудину в церкви святого Лазаря: «Ведь я не могу винить и его, всякая другая на моем месте могла
быть счастлива, но только не я, да ведь он совсем и не знал меня», —
была совершенно справедлива.
Вся вина ее перед этой, там, за несколько комнат лежащей умирающей женщиной, готовящейся ежеминутно предстать на суд Всевышнего, Всеведующего, Всемилостивейшего судьи и принести ему повесть о ее земных страданиях, главною причиною которых
была ее родная дочь, любимая ею всею силою ее материнской
любви, страшной картиной восстала перед духовным взором молодой Бахметьевой, а наряду с тем восстали и картины ее позора и глубокого безвозвратного падения.
Графиня безропотно согласилась, ей
было все равно, где влачить свою одинокую жизнь, ее даже радовала поездка, так как общество «бедного Миши», к которому она успела привязаться своим любящим, но волею рока замкнутым для всякой иной
любви сердцем.
— Да… но клянусь вам, что эта
любовь давно похоронена в моем сердце и никто, даже он не узнает о ней… Клянусь вам… Мы должны
будем жить всю жизнь… Я не могу жить с тайной от вас… от своего мужа…
Это
было, впрочем, делом одного мгновения. Она снова прочла в глазах Николая Павловича, неотводно устремленных на нее, ту немую мольбу, которая заставила ее продолжить с ним свидание в церкви святого Лазаря семь лет тому назад. Она прочла в этих глазах, как и тогда, и то, что он никогда не заикнется ей о своей
любви и не покажет ей, что знает о ее сочувствии ему.
Да и за что ей
было отстраняться его, видимо, даже не любившего ее теперь земною
любовью, а боготворившего ее за ее чистоту, за страдания, не ухаживавшего за ней, а скорее поклонявшегося ей?
Мечты
были безжалостно разбиты.
Любовь уступила место ярости.
Красивая внешность, соединенная с дымкой романической таинственности, окутывавшей прошлое Зыбина и послужившей поводом для московских сплетниц к всевозможным рассказам о
любви к нему какой-то высокопоставленной дамы из высшего петербургского круга, ее измене, трагической смерти, и призраке этой дамы, преследовавшем Зыбина по ночам, так что он изменил совершенно режим своей жизни и день превращал в ночь и наоборот — сделали то, что молоденькая, впечатлительная, романически настроенная девушка влюбилась в красивого брюнета, в глазах которого, на самом деле,
было нечто демоническое.
Агния Павловна, спавшая и видевшая своего сына блестящим гвардейцем,
была на седьмом небе от этого подарка, но боялась сказать о нем сыну, опасаясь, что тот откажется от щедрой подачки за его чистую
любовь.
Глубокое впечатление этого собрания сохранится в моей душе и всегда
будет соединено с желанием доказать вам, как искренна моя
любовь к вам и насколько ваше поведение
будет иметь влияние на вашу будущность!
Он рассчитывал пробыть в Польше до конца года, а может
быть, и больше, несмотря на искреннюю привязанность к своему семейному кружку. Восторженная его
любовь к цесаревичу
была сильнее всего, и он нигде не чувствовал себя лучше и счастливее, как в обществе своего достойного брата.
Собрания происходили еженедельно по пятницам, в гостиной дома фон Зеемана, в той самой гостиной, которая
была свидетельницей стольких драм в жизни Натальи Федоровны Аракчеевой, изредка присутствовавшей на этих собраниях и с
любовью прислушивавшейся к голосу своего друга, кума и брата по масонству, Николая Павловича Зарудина.
Ей
было ясно, что он бросился в море безумных политических треволнений вследствие безнадежной
любви, вследствие безвозвратной потери им любимой девушки, стереть образ которой из своего любвеобильного сердца он не мог, даже переживая страшные минуты сознания своего гнусного преступления.
Это казалось Наталье Федоровне легче, нежели
быть отвергнутым любимым существом, не чувствовать взаимности
любви, а напротив, видеть, что это существо любит другое лицо, с ним ищет то житейское счастье, которым бы так хотелось окружить его.
Наконец, настроение Алексея Андреевича после грузинской катастрофы и пережитых треволнений
было далеко не из таких, чтобы он даже мог думать о власти. Последняя тяготила его, и он совершенно искренно не раз говорил своим приближенным, что его многосложные обязанности ему уже не по силам, что ему надо отдохнуть, удалиться от дел, и только
любовь к своей родине не позволяет ему сделать этого.
Она поняла, что в соседней комнате находится та самая Марья Валерьяновна Хвостова, которая
была предметом безумной и безответной
любви Василия Васильевича Хрущева, желавшего утопить эту несчастную
любовь в мутных волнах политического заговора и поплатившегося за это почти четырехлетним пребыванием на Кавказе под тяжелою солдатскою лямкой.
Жена перестает
быть желаемой любовницей мужа и делается для него ненужной обузой, ее ласки тяготят его, и он ищет рассеяния на стороне; средства его или даже жены позволяют ему это в широких размерах. Такова печальная участь всех жен беспринципных негодяев, в душе которых нет места ни чистому чувству
любви, ни понятию о святости брака, а вся жизнь их в конце концов дряблого организма зиждется на похоти и только на одной похоти…
Ничего этого не подозревала Зоя Никитишна — ей даже не приходила в голову мысль о взаимности, ей достаточно
было, что она открыла в своем сердце источник чистой, бескорыстной
любви, она
была этим неизмеримо счастлива и ей не
было даже дела, разделяется ли это ее чувство — в нем самом она находила полное удовлетворение.
Перед ликом Того, Кто сам
был всепрощение, она, конечно, простила все прошлое своей несчастной дочери и, казалось,
любовь к ней в ее материнском сердце загорелась еще сильнее, чем прежде. Ольга Николаевна молила Бога спасти ее, если это не идет в разрез Его божественной воле.