Неточные совпадения
— Изволили запамятовать, ваше сиятельство, мой троюродный
брат, еще юнкером когда он
был — оказывали ему расположение, по моему предстательству…
— Рассказывай там, и на солнце
есть пятна. Найду,
брат, я их, да еще пожалуй и тебя разочарую.
— Изволь, получай, ты совсем сумасшедший, делай-ка,
брат, поскорей предложение, но шафером я твоим не
буду…
— Но,
быть может, это совсем не любовное свидание,
быть может, ей нужно что-нибудь передать мне, попросить совета, помощи, сделать поручение,
быть может, она обращается ко мне, как к другу, как к
брату!
Сережа Талицкий
был молоденький артиллерийский офицер, недавно выпущенный из шляхетского корпуса. Он приходился троюродным
братом Кати Бахметьевой. Рано лишившись отца и матери, он в Мавре Сергеевне нашел вторую мать, и все время пребывания в корпусе проводил в доме Бахметьевой. По выходе в офицеры, он пустился во все тяжкие, сделался типом петербургского «блазня» и
был на дурном счету у начальства в это строгое Аракчеевское время.
Но Аракчеев поставлен
был в затруднение — родной
брат его, Андрей Андреевич, командовал тем артиллерийским батальоном, от которого находился караул при арсенале во время случившейся покражи.
Однако медлить
было нельзя, а приехавший
брат чуть не с рыданиями умолял пощадить его.
— Эту,
брат, песню я от тебя слыхал не раз и меня ты ею не удивишь, что ты там ни говори, я сердечно рад, видя тебя хотя по-прежнему с шалою, но все же целой головой.
Быть может, я продолжаю еще твердо надеяться, что эта твоя контузия принесет тебе пользу, послужит уроком и вернет тебя в твое нормальное состояние.
Не желая назначить главнокомандующим союзной армии Кутузова и не желая, с другой стороны, обидеть его назначением генерала Маака, австрийское правительство поручило армию двадцатичетырехлетнему
брату императора, но с тем, чтобы всем распоряжался генерал Маак; бланковые подписи императора делали его самостоятельным: он мог не стесняться действиями и поступать по своему усмотрению, но Маак
был человек неспособный, и сами немцы говорили, что имя его (Maakah) по-еврейски значит поражение.
Он
был любимцем и баловнем Мавры Сергеевны Бахметьевой, смотревшей на него, как на родного сына и
брата своей дочери, с которой часто и беспрепятственно оставляла наедине. За эти-то любовь и доверие он, как истый „блазень“, отплатил черною неблагодарностью.
— На днях ты
будешь принят в ложу, а затем мы рука об руку как духовные
братья пойдем смирять расходившегося европейского буяна, которому, сдается мне, суждено погибнуть от русской нагайки…
Когда и он
был окончен, так как и третий, когда брат-наблюдатель порядка поставил Зарудина на место, потрепал по плечу и отдал отчет; когда тоже повторили два голоса, то голос тихий, сострадательный произнес...
Глухое рукоплескание
братьев изъявило согласие; Зарудину велено
было приблизиться, его повели прямо, направляя его ноги, чтобы он ступал на известные места; взвели на ступени, поставили коленом на подушку и положили руку на Библию и меч.
— Примите, наконец, сей меч, которым должны отсекать страсти ваши, и ведайте, что общество соединенных
братьев, в которое теперь вступили вы,
есть ничто само по себе, если не устремите воли своей к отысканию истины; послужите преддверием в пути, который жаждет открыть пробужденная совесть падшей души.
Так как
братья имеют различные степени и Зарудин и другой новичок облечены
были еще первою — Les Apprentis (ученики), то знак их
есть прикосновение правой руки к шее, а затем перенос руки на правое плечо и, наконец, опущение вдоль по бедру.
Оба офицера с трубками в зубах полулежали в покойных креслах. Зарудин
был в персидском архалуке, сюртук Кудрина
был расстегнут. Последний с жаром объяснял Николаю Павловичу сущность масонства. Кроме того, что это
было любимой темой разговора, коньком Кудрина, он видел, что друг и
брат по духу недостаточно тверд в вере, недостаточно предан великому учению, не всецело отдался этой высочайшей деятельности на земле, как называл Андрей Павлович деятельность масонских лож.
Старшая
братия немедленно прекратила «соблазн», о котором и
было сообщено по начальству.
Самолюбие последнего
было оскорблено — Фотий делал ему наставления в присутствии старшего монастырской
братии и далеко с ним не церемонился.
Цесаревич приехал на праздник Пасхи в Петербург. Весь двор заметил, что никогда оба
брата не
были так тесно связаны между собою: они почти не расставались и часто вели долгие беседы у императрицы-матери.
— Революция теперь всюду господствует в Европе; она точно также
есть и в России, хотя и скрывается здесь лучше, чем в других местах; поэтому мы должны удвоить бдительность и рвение с помощью Божественного провидения. Мы, государи, отвечаем перед Богом за нерадение управления народом. Тебе,
брат, предстоит окончить великую обязанность, которую я принял на себя, основав Священный Союз Государей под покровительством Святого Духа.
Он рассчитывал пробыть в Польше до конца года, а может
быть, и больше, несмотря на искреннюю привязанность к своему семейному кружку. Восторженная его любовь к цесаревичу
была сильнее всего, и он нигде не чувствовал себя лучше и счастливее, как в обществе своего достойного
брата.
— Если Бог определит испытать нас величайшим из несчастий, кончиною государя, то по первому известию надо
будет тотчас, не теряя ни минуты, присягнуть
брату Константину.
— Я этого не знал! — откровенно отвечал великий князь. — Впрочем, если императорский рескрипт и существует, то, мне кажется, никто не знает о нем. Но мы все знаем, что наш законный государь, после императора Александра —
есть мой
брат Константин, следовательно, мы исполнили наш долг, дав ему присягу. Пусть то
будет, что угодно Богу!
— Ваше высочество — сказал граф Литте, один из влиятельнейших членов совета, — те, которые еще не дали присяги вашему
брату Константину, уверены, что сообразуются с волею покойного императора, признавая вас своим государем. Вам одному они могут повиноваться. Итак, если ваше решение непоколебимо, то оно
есть приказание, которому мы должны подчиниться. Ведите же нас сами к присяге и мы
будем повиноваться.
В Варшаву
были отправлены адъютанты Лазарев и Опочинин, чтобы дать отчет Константину Павловичу обо всем совершившемся в Петербурге. Великий князь Николай послал, кроме того, своему
брату — новому императору — письмо с изъявлением верноподданнических чувств.
Великий князь Николай Павлович, по-видимому, со дня на день ожидал его, хотя мысленно, зная непреклонный характер
брата, подчас
был уверен, что он не приедет в Петербург.
Прочитаны
были письма, присланные Константином Павловичем матери и
брату, но великий князь Николай не счел их достаточными, чтобы основать на них свой дальнейший образ действия.
Собрания происходили еженедельно по пятницам, в гостиной дома фон Зеемана, в той самой гостиной, которая
была свидетельницей стольких драм в жизни Натальи Федоровны Аракчеевой, изредка присутствовавшей на этих собраниях и с любовью прислушивавшейся к голосу своего друга, кума и
брата по масонству, Николая Павловича Зарудина.
Он стал посещать усердно эти собрания и вскоре
был принят Рылеевым, бывшим в числе «бояр», в «
братии».
Данная войсками присяга Константину Павловичу, со дня на день долженствующая
быть замененной другою, давала им в руки возможность действовать на солдат якобы легальным путем, указывая на то, что шутить присягой грешно, что от присяги может освободить их лишь тот, кому они присягали, а именно, их император Константин Павлович, которого
брат его Николай держит, будто бы, под арестом, намереваясь захватить престол силою.
Наталья Федоровна, между тем, как бы совершенно забыла, кто лежит перед ней, она видела в Хрущеве только беспомощного, опасного больного человека —
брата, если не спасти жизнь которого, то хотя облегчить страдания
было обязанностью каждого христианина.
Между тем, как мы носили в сердце нашем сию священную заботу, возлюбленный
брат наш, цесаревич и великий князь Константин Павлович, по собственному внутреннему побуждению, принес нам просьбу, чтобы право на то достоинство, на которое он мог бы некогда
быть возведен по рождению своему, передано
было тому, кому оное принадлежит после него.
Призвав Бога в помощь, размыслив зрело о предмете, столь близком к нашему сердцу и столь важном для государства, и находя, что существующие постановления о порядке наследования престола, у имеющих на него право, не отъемлют свободы отрешить от сего права в таких обстоятельствах, когда за сим не предстоит никакого затруднения в дальнейшем наследовании престола, — с согласия августейшей родительницы нашей, по дошедшему до нас наследственно верховному праву главы императорской фамилии, и по врученной нам от Бога самодержавной власти, мы определили: во-первых — свободному отречению первого
брата нашего, цесаревича и великого князя Константина Павловича от права на всероссийский престол
быть твердым и неизменным; акт же сего отречения, ради достоверной известности, хранить в московском Большой Успенском соборе и в трех высших правительственных местах Империи нашей: в святейшем синоде, государственном совете и правительствующем сенате; во-вторых — вследствие того, на точном основании акта о наследовании Престола, наследником нашим
быть второму
брату нашему, великому князю Николаю Павловичу.
— Цесаревич Константин в начале 1822 года написал к государю письмо о своем отречении от наследия престола; до половины 1823 года не
было составлено о том государственного акта и последовавший, наконец, манифест о назначении на престол второго
брата остался в глубокой тайне, которая
была распространена и на самое хранение манифеста.
— Присягая покойному государю, — отвечал Гагарин, — мы присягали вместе и тому наследнику, который назначен
будет. Теперь мы не имеем ввиду никакого акта, которым он назначал себе наследника: следовательно, долг наш — обратиться к коренному закону 1797 года, а по этому закону, при беспотомственной кончине императора, престол переходит к старшему после него
брату.
Она услыхала зов и повернула голову в сторону Хвостова. В этих глазах не
было ни проблеска сознания — она не узнала
брата.
— Кто тебя ставил над ним судьею и даже исполнителем этого суда? Если Господь Бог в своей неизреченной благости допускает на земле зло и его носителей, то, значит, это входит в высшие цели Провидения, бдящего над миром, и не человеку — этой ничтожной песчинке среди необъятного мироздания — противиться этой воле святого Промысла и самовольно решать участь своего
брата — человека, самоуправно осуждать его, не
будучи даже уверенным, что суд этот не преступление самого совершенного ближним преступления.
— Добре, добре,
брат староста! Настоено как следует. Дай-ка кусочек хлебца с солью, а перцовку убери; но нет, так и
быть, налей еще стаканчик из другого, на дорожку. Ну, теперь убирай! Да смотри у меня, долей непременно, чтоб оба штофа всегда
были целы, забузую тебя, ракалья!