Неточные совпадения
— Вот то-то и оно… Этого-то мне допытаться и хочется,
а как приступиться, ума не приложу. С Талечкой говорить без толку не приходится,
а, между
тем, лучшей для ней партии и желать нечего — человек он хороший, к старшим почтительный, не
то что все остальные петербургские блазни, кажись бы в старых девках дочь свою сгноила, чем их на ружейный выстрел к ней подпустила бы. К
тому же и рода он хорошего,
а со стариком вы приятели.
— Так слушай
же, — Екатерина Петровна склонила свою голову на плечо Талечки, — полюбила я его с первого раза,
как увидела, точно сердце оборвалось тогда у меня, и с
тех пор вот уже три месяца покоя ни днем, ни ночью не имею, без него с тоски умираю, увижу его, глаза отвести не могу,
а взглянет он — рада сквозь землю провалиться, да не часто он на меня и взглядывает…
—
А если так,
то чего
же ты дремлешь и не женишься? Нашел сокровище и бери,
а то как раз из-под носу выхватят.
«Зачем
же ему жить?
Какая теперь цель его жизни? Была одна — поклонение ей, служение обществу во имя ее, принесение себя в жертву для нее…
а теперь… путеводная звезда потухла, кругом пустота,
тьма… надо и идти… во
тьму…»
— Но я все-таки доволен, что удержал тебя от самоубийства, если жизнь, на самом деле, не представляет для тебя ничего в будущем,
то кто
же тебе мешает искать смерти, но не бесполезной, здесь, в кабинете, где пуля разбила бы тебе голову точно так
же,
как разбила твоего гипсового Аполлона,
а там, где твоя смерть может послужить примером для других, может одушевить солдат и решить битву, от которой зависят судьбы народов.
Граф почти не пил сам и не любил не только пьяниц, но даже пьющих, хотя не только не стеснял своих дворовых и крестьян веселиться по праздникам, но даже поощрял их к этому, устраивая народные гуляния; но
какое же веселье без водки, этой исторической вдохновительницы русского народа,
а между
тем, продажа и даже самый привоз ее в Грузино строго преследовались властным помещиком.
Пронесся год, не принеся с собой никаких перемен в его жизни, разве усугубив тяжесть его положения; так
как граф за последнее время редко навещал Грузино,
а полновластная Настасья на свободе предавалась бесшабашным кутежам, требуя, чтобы он разделял их с нею и отвечал на ее давно уже надоевшие ему да к
тому же еще пьяные ласки.
«Прогнать… — снова появилась в его голове мысль. — Да
как же прогнать больную… Ведь не собака, и
ту не выгонит больную хороший хозяин…
А это все-таки женщина, столько лет бывшая мне близкой, преданной… Нельзя прогнать!.. Пусть выздоровеет!..»
К
тому же он был человеком, скрывавшим от самых близких ему людей свои мысли и предположения и не допускавшим себя до откровенной с кем-либо беседы. Это происходило, быть может, и от гордости, так
как он одному себе обязан был своим положением, но граф не высказывал ее так,
как другие. Пошлого чванства в нем не было. Он понимал, что пышность ему не к лицу,
а потому вел жизнь домоседа и в будничной своей жизни не гнался за праздничными эффектами. Это был «военный схимник среди блестящих собраний двора».
Кудрин и Зееман несколько раз были легко ранены, Зарудин
же, несмотря на
то, что выказывал положительно чудеса храбрости, — храбрости отчаяния и
как бы искал смерти там, где она кругом него косила ежеминутно десятки жизней, провел всю кампанию не получив царапины, если не считать легкой контузии руки в Бородинской битве, — контузии, продержавшей его в лазарете около трех недель. Он искал, повторяем, опасности и смерти,
а они, казалось, настойчиво избегали его.
Окружив себя лицами, враждебными всесильному графу, он увидал, что эти лица далее глумления над царским любимцем «за стеною» не идут и от них ему нечего ждать нужной протекции,
а между
тем, чувствовать себя выкинутым за борт государственного корабля для честолюбивого Зарудина стало невыносимым, и он решил обратиться к
тому же,
как он уверял всех, злейшему врагу его — графу Аракчееву.
Он спешил к
тому же принести грустную весть Зарудину, нетерпеливо,
как помнит читатель, ожидавшему его в этот вечер сначала в обществе Кудрина,
а затем и Павла Кирилловича.
Для нашего героя оно заключалось в
том, что ему приходилось оставаться одному, и что за днем обыкновенно следовала ночь, которая дана для
того, чтобы спать,
а спать он не мог — мертвые глаза тотчас
же появлялись перед ним,
как только он ночью оставался один.
Государь продолжал ждать Михаила Павловича,
а его приезд,
как оказалось после, замедлился, несмотря на поспешность отправления и быстроту переезда, оттого, что посланный за ним поспел в Ненналь только в два часа пополудни
того же 13 числа.
—
Какой ты чудак, Андрей Павлович! Она по воле Аракчеева должна была исчезнуть с лица земли, ну и исчезла Екатерина Петровна,
а появилась Зоя Никитишна, малый ребенок и
то поймет, так это ясно… Трудно что ли было Аракчееву достать ей другой паспорт, достал
же он Шумскому все бумаги, да еще дворянские…
Пропавший без вести ее кузен и первый любовник — Талицкий оказывается жив и невредим, но перекрашен и носит другие имя, отчество и фамилию, и даже был женат на покойной сестре ее мужа Хвостова, за которым она замужем, но не
как Екатерина Петровна Бахметьева,
а как Зоя Никитишна Белоглазова —
то есть она такая
же самозванка,
как и он — Талицкий.
Неточные совпадения
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый,
как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; //
А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул,
а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот…
какой же я болван! // Ты к ним на
той неделе зван. —
Ужель загадку разрешила? // Ужели слово найдено? // Часы бегут: она забыла, // Что дома ждут ее давно, // Где собралися два соседа // И где об ней идет беседа. // «
Как быть? Татьяна не дитя, — // Старушка молвила кряхтя. — // Ведь Оленька ее моложе. // Пристроить девушку, ей-ей, // Пора;
а что мне делать с ней? // Всем наотрез одно и
то же: // Нейду. И все грустит она // Да бродит по лесам одна».
«И полно, Таня! В эти лета // Мы не слыхали про любовь; //
А то бы согнала со света // Меня покойница свекровь». — // «Да
как же ты венчалась, няня?» — // «Так, видно, Бог велел. Мой Ваня // Моложе был меня, мой свет, //
А было мне тринадцать лет. // Недели две ходила сваха // К моей родне, и наконец // Благословил меня отец. // Я горько плакала со страха, // Мне с плачем косу расплели // Да с пеньем в церковь повели.
«
Как недогадлива ты, няня!» — // «Сердечный друг, уж я стара, // Стара; тупеет разум, Таня; //
А то, бывало, я востра, // Бывало, слово барской воли…» — // «Ах, няня, няня! до
того ли? // Что нужды мне в твоем уме? // Ты видишь, дело о письме // К Онегину». — «Ну, дело, дело. // Не гневайся, душа моя, // Ты знаешь, непонятна я… // Да что ж ты снова побледнела?» — // «Так, няня, право, ничего. // Пошли
же внука своего». —
А вот пройди в это время мимо его какой-нибудь его
же знакомый, имеющий чин ни слишком большой, ни слишком малый, он в
ту же минуту толкнет под руку своего соседа и скажет ему, чуть не фыркнув от смеха: «Смотри, смотри, вон Чичиков, Чичиков пошел!» И потом,
как ребенок, позабыв всякое приличие, должное знанию и летам, побежит за ним вдогонку, поддразнивая сзади и приговаривая: «Чичиков!