Неточные совпадения
Прадед графа Аракчеева, Степан, умер капитаном, служа в армейских полках; дед, Андрей, был убит в турецком походе Миниха, армейским поручиком,
а отец его, тоже Андрей, служил в гвардии, в Преображенском полку, и воспользовавшись милостивым манифестом 18 февраля 1762 года, по которому
на волю дворян представлялось служить или не служить, вышел в отставку в чине поручика и удалился в свое небольшое поместье в 20 душ крестьян, которые при
разделах пришлись в его долю из жалованного предку наследия, в тогдашнем Вышневолоцком уезде Тверской губернии.
На другой
день, 20 июля, Алексей Аракчеев поступил в корпус,
а отец его, встретившись с одним московским родственником, давшим ему денег
на дорогу, «поручив сына под покровительство Казанской Богородицы», уехал в деревню.
Впрочем, граф и
на самом
деле бывал в своем доме лишь наездом, живя за последнее время постоянно в Грузине, имении, лежавшем
на берегу Волхова, в Новгородской губернии, подаренном ему вместе с 2500 душ крестьян императором Павлом и принадлежавшем прежде князю Меньшикову. Даже в свои приезды в Петербург он иногда останавливался не в своем доме,
а в Зимнем дворце, где ему было всегда готово помещение.
—
А мне какое
дело, с каким светским блазнем твой блазень дружит… — прохрипел Алексей Андреевич и, откинувшись
на спинку стула, начал поспешно вытирать пот, выступивший
на его побагровевшем лице.
В настоящее время, когда каждая пядь столичной земли ценится чуть ли не
на вес золота и город растет не по
дням,
а по часам, опасность наводнений не останавливает обывателей и они воздвигают и
на Васильевском острове многоэтажные громады.
— Наша-то? Да разве наша в этих
делах что-нибудь смыслит? Ребенок ведь сущий, хотя и восемнадцатый год, пора, когда наши матери по трое детей имели, глядит ему в рот, что он скажет, и сама сейчас словами засыплет,
а чтобы
на нежные взгляды его внимание обратить или улыбочкой ответить… с нее это и не спрашивай… — с оттенком горечи заметила Дарья Алексеевна.
— Уж и ты, отец, скажешь, ровно топором отрубишь: «
на шею мужчине не вешается». Иное
дело вешаться,
а иное
дело некоторое сочувствие молодому мужчине выказать, ежели он нравится. Чай и я тебя взяла глазами и пронзительной улыбкой.
— Так слушай же, — Екатерина Петровна склонила свою голову
на плечо Талечки, — полюбила я его с первого раза, как увидела, точно сердце оборвалось тогда у меня, и с тех пор вот уже три месяца покоя ни
днем, ни ночью не имею, без него с тоски умираю, увижу его, глаза отвести не могу,
а взглянет он — рада сквозь землю провалиться, да не часто он
на меня и взглядывает…
Все в ней дышало довольством, и жалобы старика Зарудина
на то, что ему нечем жить, звучали в этих стенах каким-то особенным диссонансом, да они и не были искренни,
а составляли только подходящую тему для старческого брюзжания сановника, находящегося не у
дел.
— Все это так, дружище, — заметил Зарудин, — но поступление в масоны я считаю таким жизненным шагом,
на который нельзя решаться опрометью. Слушая тебя я
на самом
деле искренно желал бы работать вместе с тобою,
а между тем, кругом меня в обществе говорят о вас — я буду откровенен — или хорошо, или очень дурно. Многие считают вас безбожниками.
Когда в следующем 1796 году великий князь Павел Петрович, сделавшись уже императором, подарил возведенному им в баронское,
а затем графское достоинство и осыпанному другими милостями Аракчееву село Грузино с 2500 душами крестьян, Алексей Андреевич переехал туда
на жительство вместе с Настасьей Федоровной и последняя сделалась в нем полновластной хозяйкой, пользуясь неограниченным доверием имевшего мало свободного времени, вследствие порученных ему государственных
дел, всесильного графа, правой руки молодого государя, занятого в то время коренными и быстрыми преобразованиями в русской армии.
Николай Павлович понял, что отец
на самом
деле не шутит, и почувствовал, как похолодело у него сердце. Он и сам только возражал ему, теша себя,
а тоже не ожидал от предстоящей поездки отца ничего хорошего, но думал, что лучше дурной конец, нежели томительная неизвестность.
— Но я все-таки доволен, что удержал тебя от самоубийства, если жизнь,
на самом
деле, не представляет для тебя ничего в будущем, то кто же тебе мешает искать смерти, но не бесполезной, здесь, в кабинете, где пуля разбила бы тебе голову точно так же, как разбила твоего гипсового Аполлона,
а там, где твоя смерть может послужить примером для других, может одушевить солдат и решить битву, от которой зависят судьбы народов.
Пронесся год, не принеся с собой никаких перемен в его жизни, разве усугубив тяжесть его положения; так как граф за последнее время редко навещал Грузино,
а полновластная Настасья
на свободе предавалась бесшабашным кутежам, требуя, чтобы он
разделял их с нею и отвечал
на ее давно уже надоевшие ему да к тому же еще пьяные ласки.
Такие чувства волновали графа, уже после первого месяца охладевшего к своей жене,
а с другой стороны, силою своей железной воли, он старался побороть этот соблазн и остаться верным долгу, клятве, произнесенной перед алтарем, и, наконец, решил «от греха»
на самом
деле уволить Настасью.
— Больны… как только мы получили известие о прибытии вашего сиятельства, с того
дня и занедужилось ей… жар, озноб, бред… Господин доктор два раза
на дню посещает…
а какая болезнь, ума не приложит… надо полагать, что простудилась… — объяснил помощник управляющего, видимо, повторяя заученный урок.
Алексей Андреевич, освоившись с полумраком комнаты, различил теперь вполне черты лица своей домоправительницы. Ему показалось, что она
на самом
деле похудела, хотя это не уменьшало ее красоты,
а мягкий свет лампад, полуосвещая ее лицо с горевшим лихорадочным огнем, устремленными
на графа глазами, придавал этой красоте нечто фантастическое, одеяло было наполовину откинуто и высокая грудь колыхалась под тонкою тканью рубашки.
— Растет сиротинушка, все папу вспоминает, несмышленыш еще, так я, прости мне, Господи, ему не сказывала, что нет у него ни отца, ни имени,
а привязалась я к нему, как
на самом
деле к сыну… уж так привязалась.
Оба они, повторяем, понимали это, но любовь и молодость брали свое,
а общность несчастья, общий висевший над ними роковой приговор, исполнение которого только замедлялось, чего они не могли не чувствовать, сблизили их скорее, чем это было бы при обыкновенном положении вещей, и они с какой-то алчностью брали от жизни все то, что она могла им еще дать, следуя мудрой русской пословице обреченных
на неизбежную гибель и вследствие этого бесшабашных людей — „хоть
день, да наш“.
На другой
день за обедней, отслуженной с необыкновенным благолепием, с участием новгородского и даже петербургского духовенства, совершилось торжественное освящение вновь выстроенного храма, после чего всем присутствующим был предложен роскошный завтрак,
а крестьянам
на дворе барского дома устроена обильная трапеза с пивом и медом.
После несчастной битвы под Аустерлицом, австрийский император Франц, как мы уже говорили, вступил с Наполеоном в переговоры о мире, перемирие было подписано 26 ноября 1805 года,
а на другой
день император Александр Павлович уехал в Петербург. Воображение его было чересчур потрясено ужасными сценами войны; как человек он радовался ее окончанию, но как монарх сказал перед отъездом следующую фразу, достойную великого венценосца...
—
На днях ты будешь принят в ложу,
а затем мы рука об руку как духовные братья пойдем смирять расходившегося европейского буяна, которому, сдается мне, суждено погибнуть от русской нагайки…
Но и после этого Сергей Дмитриевич не позаботился о плане дальнейших действий, надеясь
на случай, тем более, что ему было не до того. Он только что продал без ведома Бахметьевой ее маленькое имение, и в его кармане были деньги,
а с деньгами разве думают о
делах?
«И еще уведомляю вас, батюшка, ваше сиятельство, Алексей Андреевич, что
на днях заболела моя дворовая девка Глафира и, отправленная в больницу, вскорости умерла,
а от какой причины — неизвестно», — писала между прочим Минкина в Петербург графу Алексею Андреевичу, требовавшему от нее еженедельных отчетов обо всем происходящем в Грузине.
В искренности и правдивости этого человека, так бесповоротно, что было видно по тону его голоса, решившегося покончить свои расчеты с жизнью, сомневаться было нельзя, да и рассказ его всецело подтверждался мельчайшими обстоятельствами происшедшего,
а главное характером и способностью решиться
на такое гнусное
дело обвиняемых им Агафонихи и Настасьи.
Граф еще не уехал за границу, но отъезд государя ожидали со
дня на день,
а Алексей Андреевич должен был сопровождать его.
«Она наверное не выйдет,
а впрочем, может быть…» — гвоздем сидели в его голове слова Кудрина, и не покидали его до самого того момента, когда он
на другой
день, вместе с Андреем Павловичем, позвонил у подъезда заветного домика
на Васильевском острове.
— Заскромничал некстати, — улыбнулся государь, бросив взгляд
на Орлова, который тоже почтительно улыбнулся, — не первый год я тебя знаю,
дело не в науках,
а в светлом уме и верном взгляде,
а их тебе не занимать, другим — хоть уступить и то в пору.
— Вот что, — начал он снова слабым голосом, — я чувствую, что не только мои
дни, но и часы уже сочтены, — здесь больной снял с шеи зашитый холщевый мешочек
на шнурке, — восемьсот рублев, скопленных во всю мою жизнь, пятьсот возьми себе
на разживу,
на пятьдесят рублев похоронишь и крест поставишь, другие пятьдесят раздашь нищим,
а двести рублев внесешь в Невскую лавру — сто отдашь
на поминовение о здравии рабы Божией Натальи,
а сто
на вечное поминовение за упокой души рабы Божией Настасьи… Не забудешь?
Это было в 1826 году, когда и граф перестал пользоваться петербургским домом, находившимся и до сего
дня на Литейном проспекте и никогда не бывшим полною собственностью Алексея Андреевича,
а принадлежавшим 2-й артиллерийской бригаде.
Петр Валерианович находился в Москве, в долгосрочном отпуску, по причине со
дня на день, как мы уже сказали, ожидаемой кончины его отца. Через шесть недель после его смерти, ему надо было возвратиться к месту своего служения,
а потому первая забота Ольги Николаевны была выхлопотать для него перевод в полки, расположенные ближе к Москве.
— О, да ты, я вижу, молодец
на слове, каков-то
на деле? Повторяю тебе, что Аракчеев дураков и лентяев не терпит! Пусть он будет, по-твоему, такой-сякой,
а посмотрим ты какой?
Осень 1814 года, во время которой происходили описываемые нами события, была поздняя, но сухая и ясная. Была уже половина октября,
а деревья еще не обнажались от покрасневшей листвы.
Днем в воздухе чувствовалась даже теплота, только к ночи температура резко понижалась,
а на заре были холодные утренники.
На другой
день он отправил посланного с письмом к графу Алексею Андреевичу. Он писал, что смерть Настасьи Федоровны так его расстроила, что он захворал,
а потому и не может приехать. Ему не хотелось видеть ненавистной ему женщины даже мертвой.
Данная войсками присяга Константину Павловичу, со
дня на день долженствующая быть замененной другою, давала им в руки возможность действовать
на солдат якобы легальным путем, указывая
на то, что шутить присягой грешно, что от присяги может освободить их лишь тот, кому они присягали,
а именно, их император Константин Павлович, которого брат его Николай держит, будто бы, под арестом, намереваясь захватить престол силою.
Тридцать лет среди благословения мира и громов войны, в законодательстве и суде, в
деле внутреннего образования и внешнего возвеличения России, везде и всегда император Николай I был
на страже ее чести и славы, ее отцом,
а вместе, первым и преданнейшим из ее сынов.
Кровавое событие
на Сенатской площади за истекшие две-три недели с каждым
днем теряло, даже в глазах современников, значение выдающегося исторического факта,
а лишь приобретало окраску незначительного эпизода — безумной выходки нескольких безумных голов.
Вспомнились графу недавние торжественно страшные
дни, произведшие не
на него одного глубокое впечатление,
а на всю Россию — время продолжительного печального кортежа с прахом усопшего императора от Таганрога до Петербурга.
Тело до 6 марта простояло в дворцовой церкви, затем перевезено было в Чесьму,
а на другой
день в Казанский собор, откуда через четыре
дня в Петропавловскую крепость.
Происходило это не потому, что она держала открытым свой дом, любила гостей и сама была отзывчива
на приглашения. Напротив, Погорелова жила очень уединенно, была домоседкой и кроме церковных служб по воскресным и праздничным
дням, не посещала никого,
а между тем, со всех концов Москвы приезжали к ней, но приезжали поодиночке, хотя всегда встречали истинно русское хлебосольство.
На Татьяну Борисовну, как выражались дворовые села Грузина, «находило» — она то убегала в лес даже в суровую осень и пропадала там по целым
дням, пока, по распоряжению графа, посланные его не находили ее сидящей под деревом в каком-то оцепенении и не доставляли домой, то забиралась в собор и по целым суткам молилась до изнеможения, и тут уже никакие посланные не в состоянии были вернуть ее в дом, пока она не падала без чувств и ее не выносили из церкви
на руках, то вдруг, выпросив у графа бутылку вина, пила и поила вином дворовых девушек, заставляла их петь песни и водить хороводы, сама принимала участие в этих забавах, вдруг задумывалась в самом их разгаре,
а затем начинала неистово хохотать и хохотала до истерического припадка.
На другой
день, прибыв в контору госпиталя, Иван Иванович уже застал там Орлицкого, который и вручил ему бумаги,
а Азиатов сообщил ему, что он еще вчера уволен генерал-лейтенантом Даниловым в Санкт-Петербург
на 4
дня и до его возвращения приказал приготовить все необходимое для сдачи госпиталя и, передав свою должность, отправился в Грузино.
Счастье, говорят, лучшее лекарство — это лекарство подействовало
на Хвостова, он стал поправляться и крепнуть не по
дням,
а по часам.
Денежные обстоятельства Евгения Николаевича в описываемое нами время были из очень тонких. Помощь богатой тещи ускользнула от него окончательно со смертью его жены,
а потому он вспомнил о нескольких десятках тысяч франков, помещенных во французском банке
на воспитание сына, и решил взять их для поправление своих
дел,
а сына отдать в один из московских пансионов.
На другой
день, рано утром, поселяне один по одному стали собираться
на площадь; столпились в кружок и стали толковать сначала тихо,
а когда набралось их много, то начали шуметь и спустя некоторое время привели солдатку Сыропятову и поселянина Дмитрия Комкова. Обоих связали, избили и втолкнули
на гауптвахту.
Первые,
а по следам их и вторые, нашли даже в нем причину вспыхнувшего бунта, несмотря
на то, что имя Аракчеева не было даже произнесено злодеями, что подтверждают все оставшиеся записки очевидцев кровавых
дней 1831 года.
Читатель, без сомнения, догадался, что Сергей Дмитриевич под угрозой увез Екатерину Петровну из Москвы
на самом
деле не для нежных воспоминаний сладких поцелуев прошлого,
а лишь для того, чтобы обеспечить себе привольное будущее: он ни
на минуту не задумался уничтожить когда-то близкую ему женщину, которая стояла преградой к получению его сыном Евгением, опекуном которого он будет состоять как отец, наследства после не нынче-завтра могущего умереть Петра Валерьяновича Хвостова, — Талицкий навел о состоянии его здоровья самые точные справки, — завещавшего все свое громадное состояние своей жене Зое Никитишне, в которой он, Сергей Дмитриевич, с первого взгляда узнал Катю Бахметьеву.
Алексей Андреевич ровно ничего не понимал: он был глубоко убежден, что это труп Екатерины Петровны Бахметьевой, хотя не мог уяснить себе, как она, утопленная по распоряжению Настасьи Минкиной семнадцать лет тому назад в проруби Невы, близ села Рыбацкого, как, по крайней мере, рассказал ему со всеми подробностями Петр Федорович Семидалов — подневольный исполнитель злодейской воли покойной грузинской домоправительницы, могла очутиться
на дне Волхова, по-видимому, недавно удавленная и брошенная в эту реку,
а теперь ему читают подробные приметы, несомненно схожие с приметами утопленницы, и говорят, что она не кто иная, как пропавшая без вести полковница Зоя Никитишна Хвостова, рожденная Белоглазова.