Затвор послушался, наконец открылся; намазанный салом патрон вошел в отверстие барабана; курок взвелся будто сам собою. Ничто не могло помешать смерти: револьвер был образцовый, офицерский, дверь была заперта, и никто не мог войти.
А минута казалась неизбежной. Он медленно повернул голову и опять посмотрел на револьвер. Револьвер был большой, казенного образца, системы Смита и Вессона, когда-то вороненый, но теперь побелевший от долгих скитаний в кобуре доктора. Он лежал на столе ручкою к Алексею Петровичу, которому были видны потертое дерево ручки с кольцом для шнурка, кусок барабана с взведенным курком да кончик ствола, глядевший в стену.
Глегола быстро прицелился и спустил курок, но выстрела не последовало. Поспешно он снова взвел курок и, приладившись, нажал на спуск, но опять у. него ничего не вышло.
– Вы вполне правы, мой друг, – сказал тот, взводя курок пистолета, – я несколько перешёл границу, исполняя данные мне инструкции и поручения, и теперь самое время исправить это.
Я бросаюсь к пистолету, но она успевает спустить курок. Из ствола ей в горло ударяет струя воды.
– Вы вполне правы, мой друг, – сказал тот, взводя курок пистолета, – я несколько перешёл границу, исполняя данные мне инструкции и поручения, и теперь самое время исправить это.
– Если вы боитесь, держите дверь под прицелом, но, пожалуйста, не нажимайте курок, пока не узнаёте меня.