Неточные совпадения
Больной был мужик громадного роста, плотный и мускулистый, с загорелым лицом;
весь облитый потом, с губами, перекошенными от безумной боли, он лежал на спине, ворочая глазами;
при малейшем шуме,
при звонке конки на улице или стуке двери внизу больной начинал медленно выгибаться: затылок его сводило назад, челюсти судорожно впивались одна в другую, так что зубы трещали, и страшная, длительная судорога спинных мышц приподнимала его тело с постели; от головы во
все стороны расходилось по подушке мокрое пятно от пота.
Само здоровье наше — это не спокойное состояние организма;
при глотании,
при дыхании в нас ежеминутно проникают мириады бактерий, внутри нашего тела непрерывно образуются самые сильные яды; незаметно для нас
все силы нашего организма ведут отчаянную борьбу с вредными веществами и влияниями, и мы никогда не можем считать себя обеспеченными от того, что, может быть, вот в эту самую минуту сил организма не хватило, и наше дело проиграно.
Нужны какие-то идеальные, для нашей жизни совершенно необычные условия, чтобы болезнь стала действительно «случайностью»;
при настоящих же условиях болеют
все: бедные болеют от нужды, богатые — от довольства; работающие — от напряжения, бездельники — от праздности; неосторожные — от неосторожности, осторожные — от осторожности.
Брюшные органы, скомканные и придавленные беременною маткою, типически-болезненные родовые потуги,
весь этот ужасный, кровавый путь, который ребенок проходит
при родах, это невероятное несоответствие размеров —
все здесь было чудовищно ненормально, вплоть до тех рубцов на животе, по которым узнается хоть раз рожавшая женщина…
Как ни берегись, а может быть, через год в это время я уже буду лежать, пораженный pemphigo foliaceo;
вся кожа
при этой болезни покрывается вялыми пузырями; пузыри лопаются и обнажают подкожный слой, который больше не зарастает; и человек, лишенный кожи, не знает, как сесть, как лечь, потому что самое легкое прикосновение к телу вызывает жгучие боли.
Потоки крови
при хирургических операциях, стоны рожениц, судороги столбнячного больного —
все это вначале сильно действовало на нервы и мешало изучению; ко
всему этому нужно было привыкнуть.
Та же гигиеническая выставка, так много показавшая, что дает медицина, для г. фельетониста не существует: из
всей выставки он видит только этот «случайно найденный полип» и обливает за него презрением врачей и медицину, даже не интересуясь узнать, возможно ли
при жизни открыть такой полип.
При акушерстве с почти математической точностью изучен
весь сложный механизм родов, определены
все факторы, обусловливающие тот или иной поворот младенца, и искусственные приемы помощи строго согласуются с этим сложным естественным движением…
Я исследовал больную:
весь живот был
при давлении болезнен, область же печени была болезненна до того, что до нее нельзя было дотронуться; желудок, легкие и сердце находились в порядке, температура была нормальна.
Я перебирал в памяти всевозможные заболевания печени и не мог остановиться ни на одном;
всего естественнее было поставить новое заболевание в связи с существовавшею уже болезнью;
при дизентерии иногда встречаются нарывы печени, но против нарыва говорила нормальная температура.
В течение
всего моего студенчества систематически следить за ходом болезни я имел возможность только у тех десяти — пятнадцати больных,
при которых состоял куратором, а это
все равно, что ничего.
В книгах не было указания на возможность подобного «осложнения»
при тифе; но разве книги могут предвидеть
все мелочи? Я был в отчаянии: я так глуп и несообразителен, что не гожусь во врачи; я только способен действовать по-фельдшерски, по готовому шаблону. Теперь мне смешно вспомнить об этом отчаянии: студентам очень много твердят о необходимости индивидуализировать каждый случай, но умение индивидуализировать достигается только опытом.
Больной прожил еще полторы недели; каждый день у него появлялись
все новые и новые нарывы — в суставах, в печени, в почках… Мучился он безмерно, и единственное, что оставалось делать, это впрыскивать ему морфий. Я посещал больного по нескольку раз в день.
При входе меня встречали страдальческие глаза ребенка на его осунувшемся, потемневшем лице; стиснув зубы, он
все время слабо и протяжно стонал. Мать уже знала, что надежды нет.
В настоящее время она
все больше вытесняет
при дифтерите трахеотомию, которая остается только для тех сравнительно редких случаев, где интубация не помогает.
Это особенно ясно я чувствую теперь, когда
все тяжелое осталось назади и когда я возьмусь интубировать
при каких угодно условиях.
Мне особенно ярко вспоминается моя первая трахеотомия; это воспоминание кошмаром будет стоять передо мною
всю жизнь… Я много раз ассистировал
при трахеотомиях товарищам, много раз сам проделал операцию на трупе. Наконец однажды мне предоставили сделать ее на живой девочке, которой интубация перестала помогать. Один врач хлороформировал больную, другой — Стратонов, ассистировал мне, каждую минуту готовый прийти на помощь.
Все 28 человек, у которых было сделано лишь частичное вырезывание щитовидной железы, были найдены совершенно здоровыми; из восемнадцати же человек, у которых была вырезана
вся железа, здоровыми оказались только двое; остальные представляли своеобразный комплекс симптомов, который Кохер характеризует следующим образом: «задержание роста, большая голова, шишковатый нос, толстые губы, неуклюжее тело, неповоротливость мысли и языка
при сильной мускулатуре, —
все это с несомненностью указывает на близкое родство описываемого страдания с идиотизмом и кретинизмом».
Так же, как
при первом моем знакомстве с медициной, меня теперь опять поразило бесконечное несовершенство ее диагностики, чрезвычайная шаткость и неуверенность
всех ее показаний. Только раньше я преисполнялся глубоким презрением к кому-то «им», которые создали такую плохую науку; теперь же ее несовершенство встало передо мною естественным и неизбежным фактом, но еще более тяжелым, чем прежде, потому что он наталкивался на жизнь.
Нужно, впрочем, заметить, что далеко не
все вивисекционисты исходят
при решении вопроса из таких грубых и невежественных предпосылок, как мы сейчас видели.
По требованию родителей было произведено судебно-медицинское вскрытие умершей;
все ее внутренние органы оказались совершенно нормальными, как я и нашел их
при исследовании больной перед хлороформированием; и тем не менее — смерть от этой ужасной идиосинкразии, которую невозможно предвидеть.
При такой пробе у кокситиков
при самом начале болезни, когда
все другие признаки отсутствуют, болезнь выдает себя легкою болью в суставе.
А впрочем, — понизилась ли бы она и тогда?.. Чувство не знает и не хочет знать логики. Недавно я испытал это на самом себе. У моей жены роды были очень трудные, потребовалась операция. И передо мною зловеще-ярко встали
все возможные
при этом несчастия.
Все яснее и неопровержимее для меня становилось одно: медицина не может делать ничего иного, как только указывать на те условия,
при которых единственно возможно здоровье и излечение людей; но врач, — если он врач, а не чиновник врачебного дела, — должен прежде
всего бороться за устранение тех условий, которые делают его деятельность бессмысленною и бесплодною; он должен быть общественным деятелем в самом широком смысле слова, он должен не только указывать, он должен бороться и искать путей, как провести свои указания в жизнь.
Пусть
все больше развивается мозг, но пусть же
при этом у нас будут крепкие мышцы, изощренные органы чувств, ловкое и закаленное тело, дающее возможность действительно жить с природою одною жизнью, а не только отдыхать на ее лоне в качестве изнеженного дачника.
Если оценить каждый совет только в 25 коп., если допустить, что у себя на дому и
при посещениях врачи со
всех берут плату, то все-таки выйдет, что двести киевских врачей ежегодно жертвуют на бедных около тридцати пяти тысяч рублей…
Неточные совпадения
Финал гремит; пустеет зала; // Шумя, торопится разъезд; // Толпа на площадь побежала //
При блеске фонарей и звезд, // Сыны Авзонии счастливой // Слегка поют мотив игривый, // Его невольно затвердив, // А мы ревем речитатив. // Но поздно. Тихо спит Одесса; // И бездыханна и тепла // Немая ночь. Луна взошла, // Прозрачно-легкая завеса // Объемлет небо.
Всё молчит; // Лишь море Черное шумит…
Татьяна, по совету няни // Сбираясь ночью ворожить, // Тихонько приказала в бане // На два прибора стол накрыть; // Но стало страшно вдруг Татьяне… // И я —
при мысли о Светлане // Мне стало страшно — так и быть… // С Татьяной нам не ворожить. // Татьяна поясок шелковый // Сняла, разделась и в постель // Легла. Над нею вьется Лель, // А под подушкою пуховой // Девичье зеркало лежит. // Утихло
всё. Татьяна спит.
«Я влюблена», — шептала снова // Старушке с горестью она. // «Сердечный друг, ты нездорова». — // «Оставь меня: я влюблена». // И между тем луна сияла // И томным светом озаряла // Татьяны бледные красы, // И распущенные власы, // И капли слез, и на скамейке // Пред героиней молодой, // С платком на голове седой, // Старушку в длинной телогрейке: // И
всё дремало в тишине //
При вдохновительной луне.
Во
все время пребывания в училище был он на отличном счету и
при выпуске получил полное удостоение во
всех науках, аттестат и книгу с золотыми буквами за примерное прилежание и благонадежное поведение.
— Нет, вы не так приняли дело: шипучего мы сами поставим, — сказал председатель, — это наша обязанность, наш долг. Вы у нас гость: нам должно угощать. Знаете ли что, господа! Покамест что, а мы вот как сделаем: отправимтесь-ка
все, так как есть, к полицеймейстеру; он у нас чудотворец: ему стоит только мигнуть, проходя мимо рыбного ряда или погреба, так мы, знаете ли, так закусим! да
при этой оказии и в вистишку.