Неточные совпадения
Между тем я видел, что
стою ничуть
не ниже моих товарищей; напротив, я
стоял выше большинства…
Полученные мною в университете знания представляли собою хаотическую груду, в которой я
не мог ориентироваться и перед которою
стоял в полнейшей беспомощности.
Сестра милосердия
стояла с страдающим лицом, прикусив губу; сиделка, державшая ноги девочки, низко опустила голову, чтоб
не видеть…
Я вышел из больницы, а восклицательные знаки моего рецепта неотступно
стояли перед моими глазами. Мне вспоминались слова д-ра Рехтзамера: «Ни в одном из моих случаев я
не мог констатировать смерти больного в зависимости от отравления наперстянкой». — Ну, а если на мою долю выпадет печальная необходимость «констатировать смерть от отравления наперстянкой», — наперстянкой, выписывая которую я сам ставил такие красноречивые восклицательные знаки?
И вот больная
стоит передо мною, и я берусь ей помочь, и, может быть, даже помогу, — и в то же время ничего
не понимаю, что с нею, почему и как поможет ей то, что я назначаю.
Даже там, где, как в описанном случае, диагноз казался мне ясным, действительность то и дело опровергала меня; часто же я
стоял перед больным в полном недоумении: какие-то жалкие, ничего
не говорящие данные, — строй из них что-нибудь!
Первое время я испытывал такой страх чуть
не перед половиною всех моих больных; и страх этот еще усиливался от сознания моей действительной неопытности; чего
стоил один тот случай с сыном прачки, о котором я уже рассказывал.
Не существует хоть сколько-нибудь законченной науки об излечении болезней; перед медициною
стоит живой человеческий организм с бесконечно сложною и запутанною жизнью; многое в этой жизни уже понято, но каждое новое открытие в то же время раскрывает все большую чудесную ее сложность; темным и малопонятным путем развиваются в организме многие болезни, неясны и неуловимы борющиеся с ними силы организма, нет средств поддержать эти силы; есть другие болезни, сами по себе более или менее понятные; но сплошь да рядом они протекают так скрыто, что все средства науки бессильны для их определения.
Прошло много времени, прежде чем я свыкся с силами медицины и смирился перед их ограниченностью. Мне было стыдно и тоскливо смотреть в глаза больному, которому я был
не в силах помочь; он, угрюмый и отчаявшийся,
стоял передо мною тяжким укором той науке, которой представителем я являлся, и в душе опять и опять шевелилось проклятье этой немощной науке.
Одни люди пускай все время
стоят и ходят,
не присаживаясь; и вот стопа их становится плоскою, ноги опухают, вены на голенях растягиваются и обращаются в незаживающие язвы.
Насколько ей это удастся и до каких пределов, — мы
не можем предугадывать. Но задач перед этою истинною антропотехникою
стоит очень много, — задач широких и трудных, может быть, неразрешимых, но тем
не менее настоятельно требующих разрешения.
— Ред.] есть один замечательный очерк, в котором он выводит интеллигентную русскую девушку; пошловатый любитель «науки страсти нежной»
стоит перед этой девушкой в полном недоумении; она свободно и
не стесняясь говорит с ним «в терминах научного материализма» о зачатии, о материнстве, — «и в то же время ни одни мужские губы
не касались даже ее руки!..»
Да,
не нужно ничего принимать к сердцу, нужно
стоять выше страданий, отчаяния, ненависти, смотреть на каждого больного как на невменяемого, от которого ничего
не оскорбительно. Выработается такое отношение, — и я хладнокровно пойду к тому машинисту, о котором я рассказывал в прошлой главе, и меня
не остановит у порога мысль о незаслуженной ненависти, которая меня там ждет. И часто-часто приходится повторять себе: «Нужно выработать безразличие!» Но это так трудно…
Сестра
стояла молча, и из ее глаз непроизвольно текли крупные слезы; гордая, она досадовала, что
не может их удержать, и они капали еще чаще. Ее большое горе было опошлено и измельчено, таких, как она, — тысячи, и ничего в ее горе нет ни для кого ужасного… А она так ждала его совета, так надеялась!
— Нет-с, я
не прошу, а требую, и
не какого-нибудь пятачка, а по крайней мере рубля два-три. Визит врача
стоит около этого, а вы видели, что с ним сделали за то, что он отказал мне в помощи, — и вы сами рукоплескали его осуждению. Если вы мне
не дадите трех рублей, то я и вас посажу на скамью подсудимых.
«Нет, этого мы приятелю и понюхать не дадим», — сказал про себя Чичиков и потом объяснил, что такого приятеля никак не найдется, что одни издержки по этому делу будут стоить более, ибо от судов нужно отрезать полы собственного кафтана да уходить подалее; но что если он уже действительно так стиснут, то, будучи подвигнут участием, он готов дать… но что это такая безделица, о которой даже
не стоит и говорить.
Неточные совпадения
Но наше северное лето, // Карикатура южных зим, // Мелькнет и нет: известно это, // Хоть мы признаться
не хотим. // Уж небо осенью дышало, // Уж реже солнышко блистало, // Короче становился день, // Лесов таинственная сень // С печальным шумом обнажалась, // Ложился на поля туман, // Гусей крикливых караван // Тянулся к югу: приближалась // Довольно скучная пора; //
Стоял ноябрь уж у двора.
Она ушла.
Стоит Евгений, // Как будто громом поражен. // В какую бурю ощущений // Теперь он сердцем погружен! // Но шпор незапный звон раздался, // И муж Татьянин показался, // И здесь героя моего, // В минуту, злую для него, // Читатель, мы теперь оставим, // Надолго… навсегда. За ним // Довольно мы путем одним // Бродили по свету. Поздравим // Друг друга с берегом. Ура! // Давно б (
не правда ли?) пора!
«Мой секундант? — сказал Евгений, — // Вот он: мой друг, monsieur Guillot. // Я
не предвижу возражений // На представление мое; // Хоть человек он неизвестный, // Но уж, конечно, малый честный». // Зарецкий губу закусил. // Онегин Ленского спросил: // «Что ж, начинать?» — «Начнем, пожалуй», — // Сказал Владимир. И пошли // За мельницу. Пока вдали // Зарецкий наш и честный малый // Вступили в важный договор, // Враги
стоят, потупя взор.
Мой бедный Ленский! изнывая, //
Не долго плакала она. // Увы! невеста молодая // Своей печали неверна. // Другой увлек ее вниманье, // Другой успел ее страданье // Любовной лестью усыпить, // Улан умел ее пленить, // Улан любим ее душою… // И вот уж с ним пред алтарем // Она стыдливо под венцом //
Стоит с поникшей головою, // С огнем в потупленных очах, // С улыбкой легкой на устах.
«Ужели, — думает Евгений, — // Ужель она? Но точно… Нет… // Как! из глуши степных селений…» // И неотвязчивый лорнет // Он обращает поминутно // На ту, чей вид напомнил смутно // Ему забытые черты. // «Скажи мне, князь,
не знаешь ты, // Кто там в малиновом берете // С послом испанским говорит?» // Князь на Онегина глядит. // «Ага! давно ж ты
не был в свете. //
Постой, тебя представлю я». — // «Да кто ж она?» — «Жена моя».