Дарвин перед смертью не без основания высказывал Уоллесу весьма безнадежный взгляд
на будущее человечества, ввиду того что в современной цивилизации нет места естественному отбору и переживанию наиболее способных.
Неточные совпадения
Я испытывал такое ощущение, как будто попал в школу к авгурам. Мы — те же
будущие авгуры, нас стесняться нечего, и вот нас посвящали в изнанку дела; профаны могут возмущаться существованием этой изнанки и ее резким отличием от лицевой стороны, мы же должны приучаться смотреть
на дело «шире»…
Все это так. Но как быть иначе, где выход? Отказаться от живосечения — это значит поставить
на карту все
будущее медицины, навеки обречь ее
на неверный и бесплодный путь клинического наблюдения. Нужно ясно сознать все громадное значение вивисекций для науки, чтобы понять, что выход тут все-таки один — задушить в себе укоры совести, подавить жалость и гнать от себя мысль о том, что за страдающими глазами пытаемых животных таится живое страдание.
Имеет ли антививисекционистская агитация и в
будущем шансы
на успех? Я думаю, что успехи ее всецело основаны
на невежестве публики и что, по мере уменьшения невежества, ее успехи будут все больше падать.
Профессор говорил еще долго, но я его уже не слушал. Сообщение его как бы столкнуло меня с неба,
на которое меня вознесли мои тогдашние восторги перед успехами медицины. Я думал: «Наш профессор — европейски известный специалист, всеми признанный талант, тем не менее даже и он не гарантирован от таких страшных ошибок. Что же ждет в
будущем меня, ординарнейшего, ничем не выдающегося человека?»
И в первый раз это
будущее глянуло
на меня зловеще и мрачно. Некоторое время я ходил совершенно растерянный, подавленный громадностью той ответственности, которая ждала меня в
будущем. И везде я теперь находил свидетельства того, как во всех отношениях велика эта ответственность. Случайно мне попался номер «Новостей терапии», и в нем я прочел следующее...
Заметка эта случайно попалась мне
на глаза; я легко мог ее и не прочесть, а между тем, если бы в
будущем нечто подобное произошло со мною, то мне уже не было бы оправдания: теперь такой случай опубликован… Я должен все знать, все помнить, все уметь, — но разве же это по силам человеку?!
А между тем несомненно, что ходом общественного развития этот последний все больше обрекается
на уничтожение, и, по крайней мере в близком
будущем, не предвидится условий для его процветания.
Бесполезно гадать, где и
на чем установятся в
будущем пределы стыдливости; но в одном нельзя сомневаться, — что люди все с большей серьезностью и уважением станут относиться к природе и ее законам, а вместе с этим перестанут краснеть за то, что у них есть тело и что это тело живет по законам, указанным природою.
Да послужит же, мадемуазель, теперешний стыд вам уроком
на будущее, — обратился он к Соне, — а я дальнейшее оставлю втуне и, так и быть, прекращаю.
— Как, ты и это помнишь, Андрей? Как же! Я мечтал с ними, нашептывал надежды
на будущее, развивал планы, мысли и… чувства тоже, тихонько от тебя, чтоб ты на смех не поднял. Там все это и умерло, больше не повторялось никогда! Да и куда делось все — отчего погасло? Непостижимо! Ведь ни бурь, ни потрясений не было у меня; не терял я ничего; никакое ярмо не тяготит моей совести: она чиста, как стекло; никакой удар не убил во мне самолюбия, а так, Бог знает отчего, все пропадает!
Неточные совпадения
И чье-нибудь он сердце тронет; // И, сохраненная судьбой, // Быть может, в Лете не потонет // Строфа, слагаемая мной; // Быть может (лестная надежда!), // Укажет
будущий невежда //
На мой прославленный портрет // И молвит: то-то был поэт! // Прими ж мои благодаренья, // Поклонник мирных аонид, // О ты, чья память сохранит // Мои летучие творенья, // Чья благосклонная рука // Потреплет лавры старика!
«Мое-то
будущее достоянье — мужики, — подумал Чичиков, — дыра
на дыре и заплата
на заплате!» И точно,
на одной избе, вместо крыши, лежали целиком ворота; провалившиеся окна подперты были жердями, стащенными с господского амбара.
Пропал бы, как волдырь
на воде, без всякого следа, не оставивши потомков, не доставив
будущим детям ни состояния, ни честного имени!» Герой наш очень заботился о своих потомках.
О, я прошу тебя: не мучь меня по-прежнему пустыми сомнениями и притворной холодностью: я, может быть, скоро умру, я чувствую, что слабею со дня
на день… и, несмотря
на это, я не могу думать о
будущей жизни, я думаю только о тебе…
Тревога беспредметная и бесцельная в настоящем, а в
будущем одна беспрерывная жертва, которою ничего не приобреталось, — вот что предстояло ему
на свете.