Неточные совпадения
Впрочем, привычка эта вырабатывается скорее, чем можно бы думать, и я не знаю
случая, чтобы медик, одолевший препаровку трупов, отказался от врачебной дороги вследствие неспособности привыкнуть к стонам и крови. И слава богу, разумеется, потому что
такое относительное «очерствение» не только необходимо, но прямо желательно; об этом не может быть и спора. Но
в изучении медицины на больных есть другая сторона, несравненно более тяжелая и сложная,
в которой далеко не все столь же бесспорно.
Хорошо, если у больного окажется
такая болезнь, при которой можно будет ждать: тогда я пропишу что-нибудь безразличное и потом справлюсь дома, что
в данном
случае следует делать.
У больной оказался острый сочленовный ревматизм, как раз
такая болезнь, против которой медицина имеет верное, специфическое средство
в виде салициловой кислоты. Для начала практики нельзя было желать
случая, более благоприятного.
В книгах не было указания на возможность подобного «осложнения» при тифе; но разве книги могут предвидеть все мелочи? Я был
в отчаянии: я
так глуп и несообразителен, что не гожусь во врачи; я только способен действовать по-фельдшерски, по готовому шаблону. Теперь мне смешно вспомнить об этом отчаянии: студентам очень много твердят о необходимости индивидуализировать каждый
случай, но умение индивидуализировать достигается только опытом.
Как же
в данном
случае следует поступать? Ведь я не решил вопроса, — я просто убежал от него. Лично я мог это сделать, но что было бы, если бы
так поступали все? Один старый врач, заведующий хирургическим отделением N-ской больницы, рассказывал мне о тех терзаниях, которые ему приходится переживать, когда он дает оперировать молодому врачу: «Нельзя не дать, — нужно же и им учиться, но как могу я смотреть спокойно, когда он, того и гляди, заедет ножом черт знает куда?!»
Я вышел из больницы, а восклицательные знаки моего рецепта неотступно стояли перед моими глазами. Мне вспоминались слова д-ра Рехтзамера: «Ни
в одном из моих
случаев я не мог констатировать смерти больного
в зависимости от отравления наперстянкой». — Ну, а если на мою долю выпадет печальная необходимость «констатировать смерть от отравления наперстянкой», — наперстянкой, выписывая которую я сам ставил
такие красноречивые восклицательные знаки?
Так как больной по всем соображениям должен был пробыть
в госпитале довольно долго и времени, следовательно, имелось
в виду достаточно для того, чтобы выждать результат, то мне этот
случай показался удобным для опыта.
Заметка эта случайно попалась мне на глаза; я легко мог ее и не прочесть, а между тем, если бы
в будущем нечто подобное произошло со мною, то мне уже не было бы оправдания: теперь
такой случай опубликован… Я должен все знать, все помнить, все уметь, — но разве же это по силам человеку?!
Но все-таки висящий над головою дамоклов меч «несчастного
случая» и до сих пор держит меня
в состоянии непрерывной нервной приподнятости.
Но
в том-то и трагизм нашего положения, что представься назавтра врачу другой
такой же
случай — и врач обязан был бы поступить совершенно
так же, как поступил
в первом
случае.
Но
такая стыдливость ни
в коем
случае не исключает серьезного и нестыдящегося отношения к человеческому телу и его жизни.
Я вышел возмущенный. Горе их было, разумеется, вполне законно и понятно: но чем заслужил я
такое отношение к себе? Они видели, как я был к ним внимателен, — и хоть бы искра благодарности! Когда-то
в мечтах я наивно представлял себе подобные
случаи в таком виде: больной умирает, но близкие видят, как горячо и бескорыстно относился я к нему, и провожают меня с любовью и признательностью.
О, какова ненависть
таких людей! Нет ей пределов.
В прежние времена расправа с врачами
в подобных
случаях была короткая. «Врач некий, немчин Антон, — рассказывают русские летописи, — врачева князя Каракуча, да умори его смертным зелием за посмех. Князь же великий Iоанн III выдал его сыну Каракучеву, он же мучив его, хоте на окуп дати. Князь же великий не повеле, но повеле его убити; они сведше его на Москву-реку под мост зимою, и зарезали ножом, яко овцу».
Как видно из самого же описания г-на Белякова,
случай был очень тяжелый, и
такого конца можно было ждать каждую минуту; но г. Беляков, ничего не понимая
в деле, утверждает, что оператор просто-напросто «зарезал» его сына [По жалобе отца тело ребенка было вырыто из могилы и вскрыто
в присутствии следователя и четырех экспертов; оказалось, что ребенок умер от задушения дифтеритными пленками, а операция была произведена безукоризненно.].
Несколько лет назад
в Италии, около Милана, произошел
такой случай.
Лет двадцать назад
в Киеве произошел
такой случай. Д-р Проценко был приглашен на дом к одному больному; он осмотрел его, но, узнав, что у больного нет средств заплатить за визит, ушел, не сделав назначения. Доктор был привлечен к суду и приговорен к штрафу и аресту на месяц на гауптвахте. Многочисленная публика, наполнявшая судебную залу, встретила приговор аплодисментами и криками «браво!».
Обломову и хотелось бы, чтоб было чисто, да он бы желал, чтоб это сделалось как-нибудь так, незаметно, само собой; а Захар всегда заводил тяжбу, лишь только начинали требовать от него сметания пыли, мытья полов и т. п. Он
в таком случае станет доказывать необходимость громадной возни в доме, зная очень хорошо, что одна мысль об этом приводила барина его в ужас.
Неточные совпадения
Он мне начальник, и мне ни
в каком
случае не следовало
так говорить с ним.
Автор признается, этому даже рад, находя,
таким образом,
случай поговорить о своем герое; ибо доселе, как читатель видел, ему беспрестанно мешали то Ноздрев, то балы, то дамы, то городские сплетни, то, наконец, тысячи тех мелочей, которые кажутся только тогда мелочами, когда внесены
в книгу, а покамест обращаются
в свете, почитаются за весьма важные дела.
На вопрос, не делатель ли он фальшивых бумажек, он отвечал, что делатель, и при этом
случае рассказал анекдот о необыкновенной ловкости Чичикова: как, узнавши, что
в его доме находилось на два миллиона фальшивых ассигнаций, опечатали дом его и приставили караул, на каждую дверь по два солдата, и как Чичиков переменил их все
в одну ночь,
так что на другой день, когда сняли печати, увидели, что все были ассигнации настоящие.
Но мы стали говорить довольно громко, позабыв, что герой наш, спавший во все время рассказа его повести, уже проснулся и легко может услышать
так часто повторяемую свою фамилию. Он же человек обидчивый и недоволен, если о нем изъясняются неуважительно. Читателю сполагоря, рассердится ли на него Чичиков или нет, но что до автора, то он ни
в каком
случае не должен ссориться с своим героем: еще не мало пути и дороги придется им пройти вдвоем рука
в руку; две большие части впереди — это не безделица.
Самая полнота и средние лета Чичикова много повредят ему: полноты ни
в каком
случае не простят герою, и весьма многие дамы, отворотившись, скажут: «Фи,
такой гадкий!» Увы! все это известно автору, и при всем том он не может взять
в герои добродетельного человека, но… может быть,
в сей же самой повести почуются иные, еще доселе не бранные струны, предстанет несметное богатство русского духа, пройдет муж, одаренный божескими доблестями, или чудная русская девица, какой не сыскать нигде
в мире, со всей дивной красотой женской души, вся из великодушного стремления и самоотвержения.