Каждый день, каждая лекция несли с собою новые для меня «открытия»: я был поражен, узнав, что мясо, то самое мясо, которое я ем
в виде бифштекса и котлет, и есть те таинственные «мускулы», которые мне представлялись в виде каких-то клубков сероватых нитей; я раньше думал, что из желудка твердая пища идет в кишки, а жидкая — в почки; мне казалось, что грудь при дыхании расширяется оттого, что в нее какою-то непонятною силою вводится воздух; я знал о законах сохранения материи и энергии, но в душе совершенно не верил в них.
Неточные совпадения
Страданье, страданье без конца, страданье во всевозможных
видах и формах — вот
в чем вся суть и вся жизнь человеческого организма…
И опять-таки профессор сообщал нам все это с самым серьезным и невозмутимым
видом; я смотрел ему
в глаза, смеясь
в душе, и думал: «Ну, разве же ты не авгур?
Выслушивая сердце, можно с точностью определить, какой именно из его четырех клапанов действует неправильно и
в чем заключается причина этой неправильности —
в сращении клапана или его недостаточности; соответственными зеркалами мы
в состоянии осмотреть внутренность глаза, носоглоточное пространство, гортань, влагалище, даже мочевой пузырь и желудок; невидимая, загадочная и непонятная «зараза» разгадана; мы можем теперь приготовлять ее
в чистом
виде в пробирке и рассматривать под микроскопом.
Я исходил все больницы, был у всех главных врачей; они выслушивали меня с холодно-любезным, скучающим
видом и отвечали, что мест нет и что вообще я напрасно думаю, будто можно где-нибудь попасть
в больницу сразу на платное место.
«За эти девять лет, — рассказывает Кохер, — младшая сестра превратилась
в цветущую, хорошенькую девушку, оперированная же осталась маленькою и являет отвратительный
вид полуидиотки».
Комиссия, назначенная Парижской медицинской академией, исследовала д-ра Линдемаиа, и вот как описывает она его состояние устами своего докладчика Бэгена: «Обе руки (от плеч до ладоней) покрыты язвами; многие язвы слились: вокруг них острое и болезненное воспаление; нагноение очень обильно; дно большинства язв сероватого цвета;
в общности все эти повреждения, говоря языком хирургии, имеют очень дурной
вид.
Коховская палочка вызывает
в организме чахотку, леффлерова, которая на
вид так мало разнится от коховской, вызывает дифтерит — почему?
Я был однажды приглашен к одной старой девушке лет под пятьдесят, владетельнице небольшого дома на Петербургской стороне; она жила
в трех маленьких, низких комнатах, уставленных киотами с лампадками, вместе со своей подругой детства, такою же желтою и худою, как она. Больная, на
вид очень нервная и истеричная, жаловалась на сердцебиение и боли
в груди; днем, часов около пяти, у нее являлось сильное стеснение дыхания и как будто затрудненное глотание.
«Великое учение о непрерывности, — говорит он, — не позволяет нам предположить, чтобы что-нибудь могло явиться
в природе неожиданно и без предшественников, без постепенного перехода; неоспоримо, что низшие позвоночные животные обладают, хотя и
в менее развитом
виде, тою частью мозга, которую мы имеем все основания считать у себя самих органом сознания.
Тогда появится централизованный феодально-промышленный строй,
в котором народным массам будет отведена
в несколько измененном
виде роль спартанских илотов, органически приспособленных, вследствие своего вырождения, к такому положению вещей».
Недавно
в одной статье о задачах медицины
в будущем я встретил следующие рассуждения: «Оградить организм от той разнообразной массы ядов, которые беспрерывно
в него вносятся микробами, можно бы лишь тогда, когда бы был открыт один общий антитоксин для ядов, выделяемых всеми
видами микробов.
Простуживавшиеся олени и галки погибали и таким образом очистили свои
виды от неприспособленных особей, а мы не имеем права обрекать слабых людей
в жертву отбору.
Чего нет сегодня, будет завтра; наука хранит
в себе много непроявленной и ею же самою еще не познанной силы; и мы вправе ждать, что наука будущего найдет еще не один способ, которым она сумеет достигать того же, что
в природе достигается естественным отбором, — но достигать путем полного согласования интересов неделимого и
вида.
И вот люди
в обществе лиц другого пола подвергают себя мукам, нередко даже опасности серьезного заболевания, но не решаются показать и
вида, что им нужно сделать то, без чего, как всякий знает, человеку обойтись невозможно.
Я вышел возмущенный. Горе их было, разумеется, вполне законно и понятно: но чем заслужил я такое отношение к себе? Они видели, как я был к ним внимателен, — и хоть бы искра благодарности! Когда-то
в мечтах я наивно представлял себе подобные случаи
в таком
виде: больной умирает, но близкие видят, как горячо и бескорыстно относился я к нему, и провожают меня с любовью и признательностью.
Больной было очень плохо; она жаловалась на тянущие боли
в груди и животе, лицо ее было бело, того трудно описуемого
вида, который мало-мальски привычному глазу с несомненностью говорит о быстро и неотвратимо приближающемся параличе сердца. Я предупредил мужа, что опасность очень велика. Пробыв у больной три часа, я уехал, так как у меня был другой трудный больной, которого было необходимо посетить. При Стариковой я оставил опытную фельдшерицу.
Окончив курс, он поступил земским врачом
в глухой уезд одной из восточных губерний, и я потерял его из
виду.
Неточные совпадения
Теперь у нас дороги плохи, // Мосты забытые гниют, // На станциях клопы да блохи // Заснуть минуты не дают; // Трактиров нет.
В избе холодной // Высокопарный, но голодный // Для
виду прейскурант висит // И тщетный дразнит аппетит, // Меж тем как сельские циклопы // Перед медлительным огнем // Российским лечат молотком // Изделье легкое Европы, // Благословляя колеи // И рвы отеческой земли.
Но, получив посланье Тани, // Онегин живо тронут был: // Язык девических мечтаний //
В нем думы роем возмутил; // И вспомнил он Татьяны милой // И бледный цвет, и
вид унылый; // И
в сладостный, безгрешный сон // Душою погрузился он. // Быть может, чувствий пыл старинный // Им на минуту овладел; // Но обмануть он не хотел // Доверчивость души невинной. // Теперь мы
в сад перелетим, // Где встретилась Татьяна с ним.
Татьяна взором умиленным // Вокруг себя на всё глядит, // И всё ей кажется бесценным, // Всё душу томную живит // Полумучительной отрадой: // И стол с померкшею лампадой, // И груда книг, и под окном // Кровать, покрытая ковром, // И
вид в окно сквозь сумрак лунный, // И этот бледный полусвет, // И лорда Байрона портрет, // И столбик с куклою чугунной // Под шляпой с пасмурным челом, // С руками, сжатыми крестом.
Тут был, однако, цвет столицы, // И знать, и моды образцы, // Везде встречаемые лица, // Необходимые глупцы; // Тут были дамы пожилые //
В чепцах и
в розах, с
виду злые; // Тут было несколько девиц, // Не улыбающихся лиц; // Тут был посланник, говоривший // О государственных делах; // Тут был
в душистых сединах // Старик, по-старому шутивший: // Отменно тонко и умно, // Что нынче несколько смешно.
Мы все учились понемногу // Чему-нибудь и как-нибудь, // Так воспитаньем, слава богу, // У нас немудрено блеснуть. // Онегин был, по мненью многих // (Судей решительных и строгих), // Ученый малый, но педант. // Имел он счастливый талант // Без принужденья
в разговоре // Коснуться до всего слегка, // С ученым
видом знатока // Хранить молчанье
в важном споре // И возбуждать улыбку дам // Огнем нежданных эпиграмм.