Неточные совпадения
Уж дети встают после сна с «заспанными», гноящимися глазами; уже ребенком каждый страдает хроническим насморком и не может обойтись
без носового платка, —
всех прямо удивила бы мысль, что здоровому человеку носовой платок совершенно не нужен.
Описанные впечатления ложились на душу одно за другим,
без перерыва,
все усиливая густоту красок.
Только бы его, здоровья, — с ним ничего не страшно, никакие испытания; его потерять — значит потерять
все;
без него нет свободы, нет независимости, человек становится рабом окружающих людей и обстановки; оно — высшее и необходимейшее благо, а между тем удержать его так трудно!
Страданье, страданье
без конца, страданье во всевозможных видах и формах — вот в чем
вся суть и
вся жизнь человеческого организма…
Мы учимся на больных; с этой целью больные и принимаются в клиники; если кто из них не захочет показываться и давать себя исследовать студентам, то его немедленно,
без всяких разговоров, удаляют из клиники. Между тем так ли для больного безразличны
все эти исследования и демонстрации?
Вскрытие каждого больного, хотя бы умершего от самой «обыкновенной» болезни, чрезвычайно важно для врача; оно указывает ему его ошибки и способы избежать их, приучает к более внимательному и всестороннему исследованию больного, дает ему возможность уяснить себе во
всех деталях анатомическую картину каждой болезни;
без вскрытий не может выработаться хороший врач,
без вскрытий не может развиваться и совершенствоваться врачебная наука.
На основании своего опыта я думаю, что в маленьких городках вообще едва ли было бы возможно вести гинекологическую клинику, если бы
все без исключения пациентки не хлороформировались для целей исследования.
Здесь мы наталкиваемся на одно из тех противоречий, которые еще так часто будут встречаться нам впоследствии: существование медицинской школы — школы гуманнейшей из
всех наук — немыслимо
без попрания самой элементарной гуманности.
Он шел к ним медленно и осторожно, как слепой, идущий по обрывистой горной тропинке, ни одного самого мелкого признака он не оставил
без строгого и внимательного обсуждения; чтоб объяснить какой-нибудь ничтожный симптом, на который я и внимания-то не обратил, он ставил вверх дном
весь огромный арсенал анатомии, физиологии и патологии; он сам шел навстречу
всем противоречиям и неясностям и отходил от них, лишь добившись полного их объяснения…
И это в то время, когда для борьбы с болезнью и
без того требовались
все силы организма…
И, как всегда в такие времена, голову поднимает эмпирия, и практика наводняется целым морем всевозможных новых средств;
без конца и
без перерыва предлагаются
все новые и новые химические вещества — анезин, косаприн, голокаин, криофин, мидрол, фезин и тысячи других.
Итак, прививка была произведена двадцати трем лицам, семнадцать из них получили сифилис, — и
все это оказалось возможным совершить «
без нарушения законов гуманности»! Вот поистине удивительное «стечение обстоятельств»! Ниже мы увидим, что подобные «стечения обстоятельств» нередки в сифилидологии. Кто был автор приведенных опытов, так и осталось неизвестным; он счел за лучшее навсегда скрыть от света свое позорное имя, и в науке он до сих пор известен под названием «Пфальцского Анонима».
Она сообщила мне, что хотела бы завещать свой дом подруге,
без завещания же
все перейдет к ее единственному законному наследнику — брату, выжиге и плуту, который взял у нее по-родственному,
без расписки,
все ее деньги, около шести тысяч, и потом отказался возвратить.
Но ведь это же ужасно! Это значит — никакой традиции, никакой преемственности наблюдения: учись
без предвзятости наблюдать живую жизнь и каждый начинай
все сначала.
Если в искусстве в данный момент нет Толстого или Бетховена, то можно обойтись и
без них; но больные люди не могут ждать, и для того, чтобы
всех их удовлетворить, нужны десятки тысяч медицинских Толстых и Бетховенов.
«Великое учение о непрерывности, — говорит он, — не позволяет нам предположить, чтобы что-нибудь могло явиться в природе неожиданно и
без предшественников,
без постепенного перехода; неоспоримо, что низшие позвоночные животные обладают, хотя и в менее развитом виде, тою частью мозга, которую мы имеем
все основания считать у себя самих органом сознания.
В 1883 году прусское правительство, под влиянием агитации антививисекционистов, обратилось к медицинским факультетам с запросом о степени необходимости живосечений; один выдающийся немецкий физиолог вместо ответа прислал в министерство «Руководство к физиологии» Германа, причем в руководстве этом он вычеркнул
все те факты, которых
без живосечений было бы невозможно установить; по сообщению немецких газет, «книга Германа вследствие таких отметок походила на русскую газету, прошедшую сквозь цензуру: зачеркнутых мест было больше, чем незачеркнутых».
Вот единственно правильная постановка вопроса для антививисекциониста: может ли наука обойтись
без живосечений или нет, — но животные мучаются, и этим
все решается.
Не перечисляя
всех обусловленных этим несовершенств, укажу на одно из самых существенных:
без малого половину
всех женских болезней составляют различного рода смещения матки; между тем многие из этих смещений совсем не имели бы места, а происшедшие — излечивались бы значительно легче, если бы женщины ходили на четвереньках; даже в качестве временной меры предложенное Марион-Симсом «коленно-локтевое» положение женщины играет в гинекологии и акушерстве незаменимую роль; некоторые гинекологи признают открытие Марион-Симса даже «поворотным пунктом в истории гинекологии».
Глядя на меня в полумраке вагона своими ясными, спокойными глазами, она рассказывала мне о симптомах своей болезни, об ее начале; она посвятила меня во
все самые сокровенные стороны своей половой и брачной жизни, не было ничего, перед чем бы она остановилась; и
все это
без всякой нужды,
без всякой цели, даже
без моих расспросов!
Вся деятельность врача сплошь заполнена моментами страшно нервными, которые почти
без перерыва бьют по сердцу.
В передней не дали даже и опомниться ему. «Ступайте! вас князь уже ждет», — сказал дежурный чиновник. Перед ним, как в тумане, мелькнула передняя с курьерами, принимавшими пакеты, потом зала, через которую он прошел, думая только: «Вот как схватит, да без суда,
без всего, прямо в Сибирь!» Сердце его забилось с такой силою, с какой не бьется даже у наиревнивейшего любовника. Наконец растворилась пред ним дверь: предстал кабинет, с портфелями, шкафами и книгами, и князь гневный, как сам гнев.
— А вы, Игнатий Львович, и возьмите себе чиновника в кучера-то, — так он в три дня вашего Тэку или Батыря
без всех четырех ног сделает за восемь-то цалковых. Теперь взять Тэка… какая это лошадь есть, Игнатий Львович? Одно слово — разбойник: ты ей овса несешь, а она зубищами своими ладит тебя прямо за загривок схватить… Однова пятилась да пятилась, да совсем меня в угол и запятила. Думаю, как брызнет задней ногой, тут тебе, Илья, и окончание!.. Позвольте, Игнатий Львович, насчет жалов…
Неточные совпадения
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И ум, еще в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину
всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать // И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И
без меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась каждый день, // И начал странствия
без цели, // Доступный чувству одному; // И путешествия ему, // Как
всё на свете, надоели; // Он возвратился и попал, // Как Чацкий, с корабля на бал.
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли
всё; // Она влюблялася в обманы // И Ричардсона и Руссо. // Отец ее был добрый малый, // В прошедшем веке запоздалый; // Но в книгах не видал вреда; // Он, не читая никогда, // Их почитал пустой игрушкой // И не заботился о том, // Какой у дочки тайный том // Дремал до утра под подушкой. // Жена ж его была сама // От Ричардсона
без ума.
Но вот толпа заколебалась, // По зале шепот пробежал… // К хозяйке дама приближалась, // За нею важный генерал. // Она была нетороплива, // Не холодна, не говорлива, //
Без взора наглого для
всех, //
Без притязаний на успех, //
Без этих маленьких ужимок, //
Без подражательных затей… //
Всё тихо, просто было в ней, // Она казалась верный снимок // Du comme il faut… (Шишков, прости: // Не знаю, как перевести.)
Когда бы жизнь домашним кругом // Я ограничить захотел; // Когда б мне быть отцом, супругом // Приятный жребий повелел; // Когда б семейственной картиной // Пленился я хоть миг единой, — // То, верно б, кроме вас одной, // Невесты не искал иной. // Скажу
без блесток мадригальных: // Нашед мой прежний идеал, // Я, верно б, вас одну избрал // В подруги дней моих печальных, //
Всего прекрасного в залог, // И был бы счастлив… сколько мог!