Было ли во мне какое-нибудь сладострастное чувство в то время, когда больная обнажалась на наших глазах? Было, но очень мало: главное, что было, — это страх его. Но потом, дома, воспоминание о происшедшем приняло тонкосладострастный оттенок, и я с тайным
удовольствием думал о том, что впереди предстоит еще много подобных случаев.
Декарт смотрел на животных как на простые автоматы — оживленные, но не одушевленные тела; по его мнению, у них существует исключительно телесное, совершенно бессознательное проявление того, что мы называем душевными движениями. Такого же мнения был и Мальбранш. «Животные, — говорит он, — едят без
удовольствия, кричат, не испытывая страдания, они ничего не желают, ничего не знают».
Он с особенным
удовольствием, казалось, настаивал на том, что девичья стыдливость есть только остаток варварства и что нет ничего естественнее, как то, чтоб еще не старый мужчина ощупывал молодую обнаженную девушку.
Ну, а чем же виноват больной, который обращается к врачу за помощью, а должен ему платить за
удовольствие безрезультатно лечиться по «способу, выработанному наукой»?