Неточные совпадения
«Если нет бога, — говорит Кириллов, — то вся
воля — моя. Человек потому и был до сих пор так несчастен и беден, что своевольничал
с краю, как школьник. Неужели никто, кончив бога, не осмелился заявить своеволие в самом полном пункте? Это так, как бедный получил наследство и испугался, и не смеет подойти к мешку, почитая себя малосильным владеть».
С ужасом человек чувствует над собой власть страшной силы, но противиться ей нет ни
воли, ни даже желания.
Встает Достоевский, упивающийся муками и позором. Встает безвольный Дионис. Пропадает
воля к борьбе
с ужасами и тьмою жизни, тьма эта неудержимо тянет к себе, как огонь тянет ночную бабочку.
Помимо
воли художника, в милом ему Левине проступает отталкивающий кулак-мещанин, поэзия его жизни
с Кити, как сальными пятнами, загаживается мещанством.
Несмотря на страх и сострадание, несмотря на жестокость мировой
Воли, мы все же — счастливо-живущие, но не как индивидуумы, а как единое Живое,
с желаниями которого мы слились.
Мы убеждаемся, что даже безобразное и дисгармоническое в жизни есть только художественная игра, которую
Воля, в вечном избытке своей радости, ведет сама
с собою, — игра созидания и разрушения индивидуального мира.
Главное утешение, которое должно бы покоиться на предании себя
воле милосердного и мудрого бога, отрезано
с самого начала.
Пусть мрачна жизнь, пусть дремуча, как первобытный лес, все-таки в ней всегда есть просветы и прорывы, в которые может устремиться не мирящаяся
с судьбою человеческая
воля.
Хор все время тайно борется
с устремлениями трагического героя, старается подрезать его крылья, подсечь его
волю, доказать ему ненужность и бесплодность всякого действия.
На наших глазах один за другим отпадают все признаки, которые делают Диониса именно Дионисом. Вместо безвольного слияния
с «Первоединым» Ницше страстно и настойчиво требует теперь от человека
воли, действия, борьбы за свой собственный счет, призывает людей к «верности земле», чтоб возвращен был земле ее смысл, чтоб человек гордо нес на земле свою земную голову и делал дело земли. В «Рождении трагедии» возвратить дионисического человека к делу земли мог только Аполлон своею «иллюзией».
Чего он хотел, так это цельности: он боролся
с разрозненностью разума, чувственности, чувства,
воли, он дисциплинировал себя в нечто цельное, он создал себя.
И вдруг мне представилось: кто-то разломал клетку и выпустил на
волю мудрого зверя
с разбуженною, человеческою мыслью. Ливийская пустыня — сейчас за городом. И зверь пришел в родную пустыню, к родным зверям, вольным детям песков. И собрались дети песков, бегающие, летающие и ползающие, и окружили мудрого зверя,
с удивлением и страхом вглядываясь в его страшные, говорящие глаза, полные темного знания.
Но не будем все это подвергать критике. Не будем также спорить
с Ницше, когда инстинкт жизни,
волю к жизни он вдруг начинает подменять в своих построениях
волею к «могуществу». Это завело бы нас слишком далеко. Простимся
с Ницше. И, как драгоценную жемчужину-талисман, возьмем
с собою его мысль о существе жизненной истины...
Теперь уже все хотели в поход, и старые и молодые; все, с совета всех старшин, куренных, кошевого и
с воли всего запорожского войска, положили идти прямо на Польшу, отмстить за все зло и посрамленье веры и козацкой славы, набрать добычи с городов, зажечь пожар по деревням и хлебам, пустить далеко по степи о себе славу.
Лягушка, на лугу увидевши Вола, // Затеяла сама в дородстве с ним сравняться: // Она завистлива была. // И ну топорщиться, пыхтеть и надуваться. // «Смотри-ка, квакушка, что, буду ль я с него?» // Подруге говорит. «Нет, кумушка, далёко!» — // «Гляди же, как теперь раздуюсь я широко. // Ну, каково? // Пополнилась ли я?» — «Почти что ничего». — // «Ну, как теперь?» — «Всё то ж». Пыхтела да пыхтела // И кончила моя затейница на том, // Что, не сравнявшись
с Волом, // С натуги лопнула и — околела.
В тюрьме он устроился удобно, насколько это оказалось возможным; камеру его чисто вымыли уголовные, обед он получал
с воли, из ресторана; читал, занимался ликвидацией предприятий Варавки, переходивших в руки Радеева. Несколько раз его посещал, в сопровождении товарища прокурора, Правдин, адвокат городского головы; снова явилась Варвара и, сообщив, что его скоро выпустят, спросила быстрым шепотком:
Неточные совпадения
Адриатические волны, // О Брента! нет, увижу вас // И, вдохновенья снова полный, // Услышу ваш волшебный глас! // Он свят для внуков Аполлона; // По гордой лире Альбиона // Он мне знаком, он мне родной. // Ночей Италии златой // Я негой наслажусь на
воле //
С венецианкою младой, // То говорливой, то немой, // Плывя в таинственной гондоле; //
С ней обретут уста мои // Язык Петрарки и любви.
Ужель та самая Татьяна, // Которой он наедине, // В начале нашего романа, // В глухой, далекой стороне, // В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, // Та, от которой он хранит // Письмо, где сердце говорит, // Где всё наруже, всё на
воле, // Та девочка… иль это сон?.. // Та девочка, которой он // Пренебрегал в смиренной доле, // Ужели
с ним сейчас была // Так равнодушна, так смела?
Так думал молодой повеса, // Летя в пыли на почтовых, // Всевышней
волею Зевеса // Наследник всех своих родных. — // Друзья Людмилы и Руслана! //
С героем моего романа // Без предисловий, сей же час // Позвольте познакомить вас: // Онегин, добрый мой приятель, // Родился на брегах Невы, // Где, может быть, родились вы // Или блистали, мой читатель; // Там некогда гулял и я: // Но вреден север для меня.
«А мне пусть их все передерутся, — думал Хлобуев, выходя. — Афанасий Васильевич не глуп. Он дал мне это порученье, верно, обдумавши. Исполнить его — вот и все». Он стал думать о дороге, в то время, когда Муразов все еще повторял в себе: «Презагадочный для меня человек Павел Иванович Чичиков! Ведь если бы
с этакой
волей и настойчивостью да на доброе дело!»
Тут вы
с своей стороны никакого не прилагали старания, на то была
воля Божия, чтоб они оставили мир сей, нанеся ущерб вашему хозяйству.