Неточные совпадения
«Красота везде неизреченная, — умиленно говорит старец Макар Иванович. — Травка растет, — расти, травка божия! птичка поет, — пой, птичка божия; ребеночек у женщины на руках пискнул, — господь с тобой, маленький человечек; расти на
счастье, младенчик!.. Хорошо на
свете, милый!»
Солнце — яркое, горячее солнце над прекрасною землею. Куда ни взглянешь, всюду неожиданная, таинственно-значительная жизнь, всюду блеск,
счастье, бодрость и вечная, нетускнеющая красота. Как будто из мрачного подземелья вдруг вышел на весенний простор, грудь дышит глубоко и свободно. Вспоминается далекое, изжитое детство: тогда вот мир воспринимался в таком
свете и чистоте, тогда ощущалась эта таинственная значительность всего, что кругом.
— Не понимаю вас. Если человек понял, что
счастье — в любви, то он и будет жить в любви. Если я стою в темной комнате и вижу в соседней комнате
свет, и мне нужен
свет, — то как же я не пойду туда, где
свет?
И вдруг в эту тусклую, унылую и холодную пустоту, как горячий поток солнечного
света, врывается богиня жизни и
счастья — Наташа Ростова.
Ночью Андрею не спится, он сидит у открытого окна, смотрит в сад, залитый лунным
светом. И над ним, из окна верхнего этажа, слышится тоскующий от избытка
счастья голос Наташи.
Совсем другой мир, чем в душе князя Андрея. «Высокое, вечное небо», презирающее землю, говорящее о ничтожестве жизни, вдруг опускается на землю, вечным своим
светом зажигает всю жизнь вокруг. И тоска в душе не от пустоты жизни, а от переполнения ее красотою и
счастьем.
В плену, в балагане, Пьер узнал не умом, а всем существом своим, жизнью, что человек сотворен для
счастья, что
счастье в нем самом, в удовлетворении естественных человеческих потребностей… Но теперь, в эти последние три недели похода, он узнал еще новую, утешительную истину, — он узнал, что на
свете нет ничего страшного.
Знакомство с Каратаевым научило Пьера Безухова, что человек сотворен для
счастья, что
счастье в нем самом и что на
свете нет ничего страшного.
Как и то, и другое чуждо духу Толстого: Подобно Пьеру, он крепко знает, — не умом, а всем существом своим, жизнью, — что человек сотворен для
счастья, что
счастье в нем самом и что на
свете нет ничего страшного, никакой «чумы».
Но разве когда-нибудь сможет она опровергнуть то
счастье, которое у меня было, которое
светом и движением заполнило мою жизнь?
Какое же это
счастье, если существует на
свете несчастье?
«В плену, в балагане, Пьер узнал не умом, а всем существом своим, жизнью, что человек сотворен для
счастья, что
счастье в нем самом… Но теперь, в эти последние три недели похода, он узнал еще новую, утешительную истину, — он узнал, что на
свете нет ничего страшного».
— А если пан хочет видеться, то завтра нужно рано, так чтобы еще и солнце не всходило. Часовые соглашаются, и один левентарь [Левентарь — начальник охраны.] обещался. Только пусть им не будет на том
свете счастья! Ой, вей мир! Что это за корыстный народ! И между нами таких нет: пятьдесят червонцев я дал каждому, а левентарю…
И вдруг из того таинственного и ужасного, нездешнего мира, в котором он жил эти двадцать два часа, Левин мгновенно почувствовал себя перенесенным в прежний, обычный мир, но сияющий теперь таким новым
светом счастья, что он не перенес его. Натянутые струны все сорвались. Рыдания и слезы радости, которых он никак не предвидел, с такою силой поднялись в нем, колебля всё его тело, что долго мешали ему говорить.
Сыновья мои — уж это другое поколение — конечно, также наслышавшиеся от своих наставников, говорили, что любовь есть душа жизни, жизнь природы, изящность восторгов, полный
свет счастья, эссенция из всех радостей; если и причинит неимоверные горести, то одним дуновением благосклонности истребит все и восхитит на целую вечность. Это роза из цветов, амбра из благоуханий, утро природы… и проч. все такое.
Пора, мой друг, пора! Покоя сердце просит — // Летят за днями дни, и каждый час уносит // Частичку бытия, а мы с тобой вдвоём // Предполагаем жить, и глядь — как раз — умрём. // На
свете счастья нет, но есть покой и воля. // Давно завидная мечтается мне доля — // Давно, усталый раб, замыслил я побег // В обитель дальную трудов и чистых нег.
Неточные совпадения
При возможности потерять ее навеки Вера стала для меня дороже всего на
свете — дороже жизни, чести,
счастья!
К
счастью, в стороне блеснул тусклый
свет и помог мне найти другое отверстие наподобие двери.
Запущенный под облака, // Бумажный Змей, приметя свысока // В долине мотылька, // «Поверишь ли!» кричит: «чуть-чуть тебя мне видно; // Признайся, что тебе завидно // Смотреть на мой высокий столь полёт». — // «Завидно? Право, нет! // Напрасно о себе ты много так мечтаешь! // Хоть высоко, но ты на привязи летаешь. // Такая жизнь, мой
свет, // От
счастия весьма далёко; // А я, хоть, правда, невысоко, // Зато лечу, // Куда хочу; // Да я же так, как ты, в забаву для другого, // Пустого, // Век целый не трещу».
«Видно, не дано этого блага во всей его полноте, — думал он, — или те сердца, которые озарены
светом такой любви, застенчивы: они робеют и прячутся, не стараясь оспаривать умников; может быть, жалеют их, прощают им во имя своего
счастья, что те топчут в грязь цветок, за неимением почвы, где бы он мог глубоко пустить корни и вырасти в такое дерево, которое бы осенило всю жизнь».
Странен человек! Чем
счастье ее было полнее, тем она становилась задумчивее и даже… боязливее. Она стала строго замечать за собой и уловила, что ее смущала эта тишина жизни, ее остановка на минутах
счастья. Она насильственно стряхивала с души эту задумчивость и ускоряла жизненные шаги, лихорадочно искала шума, движения, забот, просилась с мужем в город, пробовала заглянуть в
свет, в люди, но ненадолго.