Неточные совпадения
Эта насмешка над всем, о чем графиня проповедовала в обществе
как о высоком и ненарушимом, и, наконец, этот внутренний, дьявольский хохот и сознательное попирание всего, чего нельзя попирать, — вот в этом-то, главное, и заключалась самая яркая
черта этого наслаждения.
Он «в обоих полюсах нашел одинаковость наслаждения», стер все «
черты» и
как будто живет вовсю.
Иван Карамазов учит: «Так
как бога и бессмертия нет, то новому человеку позволительно стать человекобогом, даже хотя бы одному в целом мире, и с легким сердцем перескочить всякую прежнюю нравственную преграду прежнего раба-человека, если оно понадобится… Все дозволено». Мысли свои Иван сообщает лакею Смердякову, Смердяков убивает отца-Карамазова при молчаливом невмешательстве Ивана. Иван идет в суд доносить на себя. И
черт спрашивает его...
Забоюсь, — так кто же будет лечить меня от испуга, где же взять ангела,
как Соню?» Подросток пишет про себя: «Валялась на постели какая-то соломинка, а не человек, — и не по болезни только!» Иван Карамазов жалуется Алеше на
черта: «Он меня трусом назвал!
Один только из всех героев Достоевского находит в себе достаточно силы, чтобы бесповоротно переступить
черту и заявить своеволие до конца. Это — Кириллов в «Бесах». И
как же чудовищно жалко это торжество человеческого своеволия,
каким ужасным поражением выглядит победа!
И прямо эстетически отдыхаешь душою, глядя,
как, с наглою улыбкою в выпуклых глазах, он шагает через «
черту», даже не видя ее, мимо всех этих скорбных, немощных жизнью подвижников, застывших над
чертою в сосредоточенном извлечении из нее квадратного корня.
От Сони Раскольников ушел потому, что там была «или ее дорога, или его». Ее дорога — возвращение по сю сторону
черты, к добру. Его дорога — пребывание за
чертою, скорбное подвижничество во имя дьявола.
Какой же дороги он ждал от Свидригайлова?
«Да
черт мне до будущего, если мне за это — ни любви, ни будущей жизни, ни признания за мной подвига!» (Подросток), «
Как я вступлю в союз с землею навек?
Стало быть, не
как мальчик же я верую во Христа и его исповедую, а через большое горнило сомнений моя осанна прошла,
как говорит у меня же
черт».
Восстановим в общих
чертах образы двух этих эллинских божеств,
как их понимал Ницше.
Сами эллины никогда, однако, не смотрели на Аполлона
как на бога «светлой кажимости» и «обманчивой иллюзии», в образе его нет ни единой
черты, которая бы говорила о заранее предрешенной иллюзорности воплощаемого им жизнеотношения.
Очевидно, такое жизнеотношение было характерно вообще для той эпохи, оно невольно сказывалось в каждом из поэтов совсем так же,
как определенные общие
черты сказываются в лицах людей одной национальности, несмотря на все их отличия друг от друга.
Отчего не убить старушонку-процентщицу — так себе, «для себя», чтоб только испытать страшную радость свободы?
Какая разница между жертвою жизнью в пользу человечества и какою-нибудь сладострастною, зверскою шуткою? Отчего невозможно для одного и того же человека изнасиловать малолетнюю племянницу г-жи Ресслих и все силы свои положить на хлопоты о детях Мармеладовой? Для чего какая-то
черта между добром и злом, между идеалом Мадонны и идеалом содомским?
«Нет, научитесь сперва искусству здешнего утешения, — научитесь смеяться, молодые друзья мои, если вы непременно хотите остаться пессимистами; быть может, вы после этого,
как смеющиеся, когда-нибудь пошлете к
черту все метафизическое утешительство, — и прежде всего метафизику!
— Так, стало быть, следует, чтобы пропадала даром козацкая сила, чтобы человек сгинул, как собака, без доброго дела, чтобы ни отчизне, ни всему христианству не было от него никакой пользы? Так на что же мы живем, на
какого черта мы живем? растолкуй ты мне это. Ты человек умный, тебя недаром выбрали в кошевые, растолкуй ты мне, на что мы живем?
Городничий (делая Бобчинскому укорительный знак, Хлестакову).Это-с ничего. Прошу покорнейше, пожалуйте! А слуге вашему я скажу, чтобы перенес чемодан. (Осипу.)Любезнейший, ты перенеси все ко мне, к городничему, — тебе всякий покажет. Прошу покорнейше! (Пропускает вперед Хлестакова и следует за ним, но, оборотившись, говорит с укоризной Бобчинскому.)Уж и вы! не нашли другого места упасть! И растянулся,
как черт знает что такое. (Уходит; за ним Бобчинский.)
Кричит: «Я вам не парень, я втрое старше вас!» Долго мы состязались, потом он говорит: «Вы, Долганов, престиж мой подрываете,
какого черта!» Ну, посмеялись мы; конечно, тихонько смеемся, чтобы престиж не пострадал.
Неточные совпадения
Условий света свергнув бремя, //
Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в то время. // Мне нравились его
черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей // На самом утре наших дней.
Хранили многие страницы // Отметку резкую ногтей; // Глаза внимательной девицы // Устремлены на них живей. // Татьяна видит с трепетаньем, //
Какою мыслью, замечаньем // Бывал Онегин поражен, // В чем молча соглашался он. // На их полях она встречает //
Черты его карандаша. // Везде Онегина душа // Себя невольно выражает // То кратким словом, то крестом, // То вопросительным крючком.
«Мой дядя самых честных правил, // Когда не в шутку занемог, // Он уважать себя заставил // И лучше выдумать не мог. // Его пример другим наука; // Но, боже мой,
какая скука // С больным сидеть и день и ночь, // Не отходя ни шагу прочь! //
Какое низкое коварство // Полуживого забавлять, // Ему подушки поправлять, // Печально подносить лекарство, // Вздыхать и думать про себя: // Когда же
черт возьмет тебя!»
«Ужели, — думает Евгений, — // Ужель она? Но точно… Нет… //
Как! из глуши степных селений…» // И неотвязчивый лорнет // Он обращает поминутно // На ту, чей вид напомнил смутно // Ему забытые
черты. // «Скажи мне, князь, не знаешь ты, // Кто там в малиновом берете // С послом испанским говорит?» // Князь на Онегина глядит. // «Ага! давно ж ты не был в свете. // Постой, тебя представлю я». — // «Да кто ж она?» — «Жена моя».
Цветы, любовь, деревня, праздность, // Поля! я предан вам душой. // Всегда я рад заметить разность // Между Онегиным и мной, // Чтобы насмешливый читатель // Или какой-нибудь издатель // Замысловатой клеветы, // Сличая здесь мои
черты, // Не повторял потом безбожно, // Что намарал я свой портрет, //
Как Байрон, гордости поэт, //
Как будто нам уж невозможно // Писать поэмы о другом, //
Как только о себе самом.