Неточные совпадения
Что бы действительно было, если бы на Дмитрия не пало подозрение в отцеубийстве
и он соединился бы с Грушенькой? Что бы было?.. Не надо
и ответа. От одного лишь вопроса оргийно мятущееся грозное
море превращается в плоское, отвратительное болото.
Вокруг человека — огромное
море жизни: животные, растения. У них нет рассудка, они не умеют говорить. Но в них есть самое важное, что
и в человеке важнее рассудка
и слов.
Сенокос. «Все потонуло в
море веселого, общего труда. Бог дал день. Бог дал силы.
И день,
и силы посвящены труду,
и в нем самом награда. А для кого труд? Какие будут плоды труда? — Это соображения посторонние
и ничтожные».
«Сделали себе подразделение в этом вечно движущемся, бесконечном, бесконечно перемешанном хаосе добра
и зла, провели воображаемые черты по этому
морю и ждут, что
море так
и разделится…
У Стивы — «чрезвычайная снисходительность к людям, основанная на сознании своих недостатков». Он «совершенно ровно
и одинаково относился ко всем людям, какого бы состояния
и звания они ни были». «
Море добродушного веселья всегда волновалось в душе Степана Аркадьевича». Неприятности
и недоразумения скатываются с его души, не проникая вглубь, как вода с куска сливочного масла. «Все люди, все человеки, как
и мы грешные: из чего злиться
и ссориться?» — думает он.
Алексей Александрович думал тотчас стать в те холодные отношения, в которых он должен был быть с братом жены, против которой он начинал дело развода; но он не рассчитывал на то
море добродушия, которое выливалось из берегов в душе Степана Аркадьевича…
И Алексей Александрович почувствовал, что слова его не имели того действия, которое он ожидал,
и что, какие бы ни были его объяснения, отношения его к шурину останутся те же».
Пил бы он не шампанское, а казенку, путался бы не с балеринами
и француженками, а с слободскими девицами, — грешный
и забубенный носитель неодолимой радости жизни, всех кругом захлестывающий бушующим в нем
морем добродушного, всепрощающего веселья.
Беспредельное
море, бушуя
и воя, вздымает
и опускает водяные горы, а пловец спокойно сидит в лодке, доверяясь утлому своему суденышку, не чувствуя ужаса от бушующей кругом беспредельности.
Года три назад я был в Греции. Наш пароход отошел от Смирны, обогнул остров Хиос
и шел через Архипелаг к Аттике. Солнце село, над
морем лежали тихие, жемчужно-серые сумерки. В теплой дымке медленно вздымались
и опускались тяжелые массы воды. Пароход резал волны, в обеденном зале ярко горели электрические огни, в салоне играли Шопена. Я стоял на палубе
и жадно, взволнованно смотрел вдаль.
Это настроение уже не покидало меня
и в самой Греции. Все время во мне жило чувство, которое я испытал, когда в волнах Эгейского
моря увидел живого Тритона… Отпечатки козьих копыт у ручья. Кто это был здесь? Вислоухие греческие козы с толстоногими козлятами пили воду, или веселые забияки-сатиры спускались сюда утром вон из той рощи?
Если же кто из богов мне пошлет потопление в темной
Бездне, я выдержу то отверделою в бедствиях грудью:
Много встречал я напастей, немало трудов перенес я
В
море и битвах; пускай же случится со мною
и это.
Много встречал я напастей, немало трудов перенес я
В
море и битвах, пускай же случится со мною
и это!
В лесах из гигантских папоротников, плаунов
и хвощей неуклюже ползали чудовищные динозавры с крохотными головами; птицеящеры шмыгающими зигзагами чертили воздух; в пространных, теплых
и неглубоких
морях кишели рыбоящеры
и плезиозавры.
Представим себе недавнее прошлое Италии. Гарибальди со своею удалою тысячью высадился в Сицилии. Как будто ураганом ударило по народному
морю, — оно взволновалось
и закипело, ринулось на твердыни насильнической власти, опрокинуло их
и смыло.
И юг Италии свободен, бежит из Неаполя трусливый
и жестокий Франческо Второй,
и народный вождь вступает в столицу.
Какие б чувства ни таились // Тогда во мне — теперь их нет: // Они прошли иль изменились… // Мир вам, тревоги прошлых лет! // В ту пору мне казались нужны // Пустыни, волн края жемчужны, //
И моря шум, и груды скал, // И гордой девы идеал, // И безыменные страданья… // Другие дни, другие сны; // Смирились вы, моей весны // Высокопарные мечтанья, // И в поэтический бокал // Воды я много подмешал.
— Ты видишь, — подхватил старичок, — что он тебя в глаза обманывает. Все беглецы согласно показывают, что в Оренбурге голод
и мор, что там едят мертвечину, и то за честь; а его милость уверяет, что всего вдоволь. Коли ты Швабрина хочешь повесить, то уж на той же виселице повесь и этого молодца, чтоб никому не было завидно.
И настала тяжкая година: // Поглотила русичей чужбина, // Поднялась Обида от курганов // И вступила девой в край Траянов. // Крыльями лебяжьими всплеснула, // Дон
и море оглашая криком, // Времена довольства пошатнула, // Возвестив о бедствии великом. // А князья дружин не собирают. // Не идут войной на супостата, // Малое великим называют // И куют крамолу брат на брата. // А враги на Русь несутся тучей, // И повсюду бедствие и горе. // Далеко ты, сокол наш могучий, // Птиц бия, ушел за сине море!
Неточные совпадения
Финал гремит; пустеет зала; // Шумя, торопится разъезд; // Толпа на площадь побежала // При блеске фонарей
и звезд, // Сыны Авзонии счастливой // Слегка поют мотив игривый, // Его невольно затвердив, // А мы ревем речитатив. // Но поздно. Тихо спит Одесса; //
И бездыханна
и тепла // Немая ночь. Луна взошла, // Прозрачно-легкая завеса // Объемлет небо. Всё молчит; // Лишь
море Черное шумит…
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом // Один над
морем —
и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Бывало, пушка зоревая // Лишь только грянет с корабля, // С крутого берега сбегая, // Уж к
морю отправляюсь я. // Потом за трубкой раскаленной, // Волной соленой оживленный, // Как мусульман в своем раю, // С восточной гущей кофе пью. // Иду гулять. Уж благосклонный // Открыт Casino; чашек звон // Там раздается; на балкон // Маркёр выходит полусонный // С метлой в руках,
и у крыльца // Уже сошлися два купца.
Но уж дробит каменья молот, //
И скоро звонкой мостовой // Покроется спасенный город, // Как будто кованой броней. // Однако в сей Одессе влажной // Еще есть недостаток важный; // Чего б вы думали? — воды. // Потребны тяжкие труды… // Что ж? это небольшое горе, // Особенно, когда вино // Без пошлины привезено. // Но солнце южное, но
море… // Чего ж вам более, друзья? // Благословенные края!
Придет ли час моей свободы? // Пора, пора! — взываю к ней; // Брожу над
морем, жду погоды, // Маню ветрила кораблей. // Под ризой бурь, с волнами споря, // По вольному распутью
моря // Когда ж начну я вольный бег? // Пора покинуть скучный брег // Мне неприязненной стихии, //
И средь полуденных зыбей, // Под небом Африки моей, // Вздыхать о сумрачной России, // Где я страдал, где я любил, // Где сердце я похоронил.