Неточные совпадения
Спастись во всем мире могли только несколько человек, это были чистые и избранные, предназначенные начать новый род людей и новую
жизнь, обновить и очистить землю, но
никто и нигде не видал этих людей,
никто не слыхал их слова и голоса».
В чем же дело? Почему неизбежно подкашиваются бессилием попытки любимейших героев Достоевского зажить свободною, цельною
жизнью? Почему
никому не удается испытать светлое торжество «самостоятельного хотения»?
Да потому что на живое самостоятельное хотение ни у кого из них мы не видим даже намека. Кто из упомянутых героев действительно цельно, широко и свободно проявляет себя?
Никто.
Никто не живет. Каждый превратил свою живую душу в какую-то лабораторию, сосредоточенно ощупывает свои хотения, вымеривает их, сортирует, уродует, непрерывно ставит над ними самые замысловатые опыты, — и понятно, что непосредственная
жизнь отлетает от истерзанных хотений.
Эту правду, таящуюся в детской душе, Толстой чует не только в детях, уже способных сознавать счастье
жизни. Вот грудной ребенок Наташи или Кити. Младенец без искры «сознания», — всякий скажет: кусок мяса. И с поразительною убежденностью Толстой утверждает, что этот кусок мяса «все знает и понимает, и знает, и понимает еще много такого, чего
никто не знает». С тою же убежденностью он отмечает это знание в звере и даже в старом тополе.
Она-то и дает ребенку способность «знать и понимать много такого, чего
никто не знает» — не умом понимать, а всем существом своим чувствовать глубокую, неисчерпаемую самоценность
жизни.
Мерин
никого не любил и любил тех, кто
никого не любил, — и, однако, до последних своих дней и даже после смерти остается среди
жизни.
Хозяин его, красавец князь Серпуховской, тоже
никого не любил — и уже при
жизни оказывается вне
жизни.
Она чувствовала себя столь преступною и виноватою, что ей оставалось только унижаться и просить прощения; а в
жизни теперь, кроме него, у нее
никого не было, так что она и к нему обращала свою мольбу о прощении. Она держала его руки и не шевелилась. Да, эти поцелуи — то, что куплено этим стыдом. Да, и эта рука — рука моего сообщника. Она подняла эту руку и поцеловала ее».
И здесь нельзя возмущаться, нельзя
никого обвинять в жестокости. Здесь можно только молча преклонить голову перед праведностью высшего суда. Если человек не следует таинственно-радостному зову, звучащему в душе, если он робко проходит мимо величайших радостей, уготовленных ему
жизнью, то кто же виноват, что он гибнет в мраке и муках? Человек легкомысленно пошел против собственного своего существа, — и великий закон, светлый в самой своей жестокости, говорит...
Глядя в глаза Наполеону, князь Андрей думал о ничтожности величия, о ничтожности
жизни, которой
никто не мог понять значения, и о еще большем ничтожестве смерти, смысл которой
никто не мог понять и объяснить из живущих…
«Чем больше он вдумывался в новое, открытое ему начало вечной любви, тем более он, сам не чувствуя того, отрекался от земной
жизни. Все, всех любить, всегда жертвовать собой для любви значило —
никого не любить, значило — не жить этою земною
жизнью. И чем больше он проникался этим началом любви, тем больше он отрекался от
жизни».
Два дня Наташа не отходила от нее. «Любовь Наташи, упорная, терпеливая, не как объяснение, не как утешение, а как призыв к
жизни, всякую секунду как будто со всех сторон обнимала графиню… Три недели Наташа безвыходно жила при матери, и
никто не мог ее заменить: она одна могла удерживать мать от безумного отчаяния.
Учитесь люди,
И пока пределов
жизни не достигнет без печали,
И пока свой день последний не увидит тот, кто смертен,
На земле не называйте вы счастливым
никого.
Род однодневный!
Что — кто-нибудь? И что —
никто?
Лишь сновиденье тени — человек,
Но если луч падет от божества,
То светом ярким озаряет он
Людей, и сладостною станет
жизнь…
Неточные совпадения
Никто не задавался предположениями, что идиот может успокоиться или обратиться к лучшим чувствам и что при таком обороте
жизнь сделается возможною и даже, пожалуй, спокойною.
Она чувствовала себя столь преступною и виноватою, что ей оставалось только унижаться и просить прощения; а в
жизни теперь, кроме его, у ней
никого не было, так что она и к нему обращала свою мольбу о прощении.
Вернувшись домой и найдя всех вполне благополучными и особенно милыми, Дарья Александровна с большим оживлением рассказывала про свою поездку, про то, как ее хорошо принимали, про роскошь и хороший вкус
жизни Вронских, про их увеселения и не давала
никому слова сказать против них.
Он довольно остер: эпиграммы его часто забавны, но никогда не бывают метки и злы: он
никого не убьет одним словом; он не знает людей и их слабых струн, потому что занимался целую
жизнь одним собою.
Но при всем том трудна была его дорога; он попал под начальство уже престарелому повытчику, [Повытчик — начальник отдела («выть» — отдел).] который был образ какой-то каменной бесчувственности и непотрясаемости: вечно тот же, неприступный, никогда в
жизни не явивший на лице своем усмешки, не приветствовавший ни разу
никого даже запросом о здоровье.