Неточные совпадения
И хоть это почему-то там и необходимо, по каким-то там всесильным, вечным и мертвым законам природы, но
поверьте, что
в этой мысли заключается какое-то глубочайшее неуважение к человечеству, глубоко мне оскорбительное и
тем более невыносимое, что тут нет никого виноватого…
— Не знаю, князь, — ответил Версилов. — Знаю только, что это должно быть нечто ужасно простое, самое обыденное и
в глаза бросающееся, ежедневное и ежеминутное, и до
того простое, что мы никак не можем
поверить, чтобы оно было так просто, и, естественно, проходим мимо вот уж многие тысячи лет, не замечая и не узнавая».
«Наташа была так счастлива, как никогда еще
в жизни. Она была на
той высшей ступени счастья, когда человек делается вполне добр и хорош и не
верит в возможность зла, несчастья и горя».
«Главная черта ума Сперанского, поразившая князя Андрея, была несомненная, непоколебимая вера
в силу и законность ума. Видно было, что никогда Сперанскому не могла прийти
в голову
та обыкновенная для князя Андрея мысль, что нельзя все-таки выразить всего
того, что думаешь, и никогда не приходило сомнение
в том, что не вздор ли все
то, что я думаю, и все
то, во что я
верю?»
У нас же как раз обратное.
В смерть мы
верим твердо, мы понимаем ее и вечно чувствуем. Жизни же не понимаем, не чувствуем и даже представить себе неспособны, как можно
в нее
верить. А что
верят в нее дети, мы объясняем
тем, что они неразумны. И труднее всего нам понять, что слепота наша к жизни обусловлена не разумом самим по себе, а
тем, что силы жизни
в человеке хватает обычно лишь на первый-второй десяток лет; дальше же эта сила замирает.
— Нет, знаешь, я не
верю этому, чтобы мы были
в животных, — сказала Наташа
тем же шепотом, хотя и музыка кончилась, — а я знаю, наверное, что мы были ангелами там где-то и здесь были и от этого все помним.
«Тогда Нехлюдов был честный, самоотверженный юноша, готовый отдать себя на всякое доброе дело; теперь он был развращенный, утонченный эгоист, любящий только свое наслаждение. Тогда мир божий представлялся ему тайной, которую он радостно и восторженно старался разгадывать, теперь
в этой жизни все было просто и ясно и определялось
теми, условиями жизни,
в которых он находился… И вся эта страшная перемена совершилась с ним только оттого, что он перестал
верить себе, а стал
верить другим».
Вспомним, что говорит у Достоевского Версилов про живую жизнь: «Я знаю только, что это должно быть ужасно простое, самое обыденное и
в глаза бросающееся, ежедневное и ежеминутное, и до
того простое, что мы никак не можем
поверить, чтоб оно было так просто, и естественно проходим мимо вот уже многие тысячи лет, не замечая и не узнавая».
И
в непонятном ослеплении люди
верят обману, старательно работают над
тем, что уродует и разрушает их жизнь, и не видят, как ничтожно и внутренне смешно их дело, снаружи такое важное и серьезное.
«Потому, что я видел истину, я видел и знаю, что люди могут быть прекрасны и счастливы, не потеряв способности жить на земле. Я не хочу и не могу
верить, чтобы зло было нормальным состоянием людей. И как мне не веровать: я видел истину, — не
то что изобрел умом, а видел, видел, и живой образ ее наполнил душу мою навеки. Я видел ее
в такой восполненной целости, что не мог
поверить, чтоб ее не могло быть у людей…»
Как же далеко ушел прочь от Аполлона теперешний трагический грек с его нездоровым исканием скорби во что бы
то ни стало! Радостью и счастьем должен был служить человек Аполлону. Теперь же самую чистую, беспримесную радость он умудрялся претворить
в скорбь, умудрялся увидеть
в ней только напоминание о тленности и преходимости всего человеческого. Не
верь жизни! Не возносись! Помни о черных силах, неотступно стоящих над человеком!
Велик закон божественный,
Но людям надо слушаться
И власти человеческой:
В себя ты слишком
верила, —
И вот за
то умрешь!
Оба они знают
те пять секунд вечной гармонии, когда человек всей жизни говорит: «Да, это правда!» Но Кириллов
в бога не
верит.
«Что такое живая жизнь, я не знаю. Знаю только, что это должно быть нечто ужасно простое, самое обыденное и
в глаза бросающееся, ежедневное и ежеминутное, и до
того простое, что мы никак не можем
поверить, чтобы оно было так просто, и, естественно, проходим мимо вот уже многие тысячи лет, не замечая и не узнавая».
Он не помнил, когда она ушла, уснул, точно убитый, и весь следующий день прожил, как во сне, веря и не
веря в то, что было. Он понимал лишь одно: в эту ночь им пережито необыкновенное, неизведанное, но — не то, чего он ждал, и не так, как представлялось ему. Через несколько таких же бурных ночей он убедился в этом.
Неточные совпадения
За что ж виновнее Татьяна? // За
то ль, что
в милой простоте // Она не ведает обмана // И
верит избранной мечте? // За
то ль, что любит без искусства, // Послушная влеченью чувства, // Что так доверчива она, // Что от небес одарена // Воображением мятежным, // Умом и волею живой, // И своенравной головой, // И сердцем пламенным и нежным? // Ужели не простите ей // Вы легкомыслия страстей?
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. //
Поверьте (совесть
в том порукой), // Супружество нам будет мукой. // Я, сколько ни любил бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; // Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, // А будут лишь бесить его. // Судите ж вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может быть, на много дней.
Однообразный и безумный, // Как вихорь жизни молодой, // Кружится вальса вихорь шумный; // Чета мелькает за четой. // К минуте мщенья приближаясь, // Онегин, втайне усмехаясь, // Подходит к Ольге. Быстро с ней // Вертится около гостей, // Потом на стул ее сажает, // Заводит речь о
том, о сем; // Спустя минуты две потом // Вновь с нею вальс он продолжает; // Все
в изумленье. Ленский сам // Не
верит собственным глазам.
В глуши что делать
в эту пору? // Гулять? Деревня
той порой // Невольно докучает взору // Однообразной наготой. // Скакать верхом
в степи суровой? // Но конь, притупленной подковой // Неверный зацепляя лед, //
Того и жди, что упадет. // Сиди под кровлею пустынной, // Читай: вот Прадт, вот Walter Scott. // Не хочешь? —
поверяй расход, // Сердись иль пей, и вечер длинный // Кой-как пройдет, а завтра
то ж, // И славно зиму проведешь.
Странные люди эти господа чиновники, а за ними и все прочие звания: ведь очень хорошо знали, что Ноздрев лгун, что ему нельзя
верить ни
в одном слове, ни
в самой безделице, а между
тем именно прибегнули к нему.