Неточные совпадения
«Да что мне до будущего, — восклицает Подросток, — когда я один только раз на свете живу! Что мне за дело о том, что
будет через тысячу лет с этим вашим человечеством, если мне за это — ни
любви, ни будущей жизни, ни признания за мной подвига?»
«Я не могу
быть счастлив, — пишет самоубийца, — даже и при самом высшем и непосредственном счастье
любви к ближнему и
любви ко мне человечества, ибо знаю, что завтра же все это
будет уничтожено: и я, и все счастье это, и вся
любовь, и все человечество — обратимся в ничто, в прежний хаос.
Исчезла бы великая идея бессмертия, и приходилось бы заменить ее; и весь великий избыток прежней
любви к Тому, Который и
был бессмертие, обратился бы у всех на природу, на мир, на людей, на всякую былинку.
Встречаясь, смотрели бы друг на друга глубоким и осмысленным взглядом, и во взглядах их
была бы
любовь и грусть…»
Тут мы подходим к самому страшному и темному, что
есть в страшной и темной
любви людей Достоевского.
Лиза говорит Ставрогину: «Мне всегда казалось, что вы заведете меня в какое-нибудь место, где живет огромный злой паук в человеческий рост, и мы там всю жизнь
будем на него глядеть и его бояться. В том и пройдет наша взаимная
любовь».
Любить бога только ради него самого, без гарантированного человеку бессмертия… За что? За этот мир, полный ужаса, разъединения и скорби? За мрачную душу свою, в которой копошатся пауки и фаланги? Нет,
любви тут
быть не может. Тут возможен только горький и буйный вопрос Ипполита...
Оленина тянет к жизни. Сильнее разгорается
любовь к красавице Марьянке. Он с силою схватывает ее наедине, крепко целует. «Все пустяки, что я прежде думал: и
любовь и самоотвержение. Одно
есть счастье: кто счастлив, тот и прав, — мелькнуло в его голове».
В августе 1903 года у меня
была в Ясной Поляне одна беседа с Толстым, и тогда она меня очень поразила. Разговор зашел об этом самом трагизме, — когда человек сознает, что, скажем, счастье
любви есть высшее счастье, но он неспособен отдаться ему, нет в нем этой
любви, которая единственно дает счастье. Толстой в недоумении пожал плечами.
— Не понимаю вас. Если человек понял, что счастье — в
любви, то он и
будет жить в
любви. Если я стою в темной комнате и вижу в соседней комнате свет, и мне нужен свет, — то как же я не пойду туда, где свет?
И как только эти слова
были сказаны, и он, и она поняли, что дело кончено, что то, что должно
было быть сказано, не
будет сказано»… Они возвращаются с прогулки с пристыженными лицами, оба испытывают одинаковое чувство, подобное тому, какое испытывает ученик после неудавшегося экзамена… «Левин и Кити чувствовали себя особенно счастливыми и любовными в нынешний вечер. Что они
были счастливы своею
любовью, это заключало в себе неприятный намек на тех, которые того же хотели и не могли, и им
было совестно».
Чем больше он узнавал брата, тем более замечал, что и Сергей Иванович, и многие другие деятели для общего блага не сердцем
были приведены к этой
любви к общему благу, но умом рассудили, что заниматься этим хорошо, и только потому занимались этим».
В изумлении поглядели бы на плачущего на Алешу Наташа Ростова или дядя Ерошка. Как чужды, непонятны
были бы им его клятвы любить во веки веков землю и жизнь! Душа целостно и радостно сливается с жизнью мира, — какие же тут возможны клятвы, для чего они? Не станет ребенок клясться перед собою в
любви к матери. Но с исступлением Алеши
будет клясться пасынок в
любви к прекрасной мачехе, с ужасом чувствуя, что нет у него в душе этой
любви.
Прихоть ли,
любовь ли, упорство ли, но в этот вечер все его душевные силы
были сосредоточены на одном желании — видеть и любить ее».
И еще
есть у Толстого разряд мертвецов. Это — люди, смысл жизни видящие специально в
любви и самоотречении. Как это странно звучит в применении к Толстому, так упорно и настойчиво проповедующему именно
любовь и самоотречение! И, однако, это так.
Рассказал я этот случай в наивном предположении, что он особенно
будет близок душе Толстого: ведь он так настойчиво учит, что истинная
любовь не знает и не хочет знать о результатах своей деятельности; ведь он с таким умилением пересказывает легенду, как Будда своим телом накормил голодную тигрицу с детенышами.
Я
был в полном недоумении. Но теперь я понимаю. Это Наташа возмутилась в его душе и сказала про самоотверженную девушку: «она — неимущий; в ней нет эгоизма, — и
любовь ее пустоцветна». И теперь для меня совершенно несомненно: если бы в жизни Толстой увидел упадочника-индуса, отдающего себя на корм голодной тигрице, он почувствовал бы в этом только величайшее поругание жизни, и ему стало бы душно, как в гробу под землей.
Какой-то
есть в Толстом органический дефект, делающий его неспособным рисовать образы людей, жизненно живущих в
любви и самоотречении. Пробует, и вот — либо живые образы мертвых людей, либо мертвые образы людей будто бы живых. И, конечно, Толстой сам это чувствует. Как бы отчаявшись в пригодности могучего орудия — художественного своего гения, он отбрасывает его в сторону и настойчиво начинает доказывать, как выгодно должно
быть для человека жить в
любви и самоотречении.
Вот истинная бентамовская «моральная арифметика»!.. И всюду она в статьях Толстого: всюду призыв к уму, к логике. Это удручающее «стоит только понять», эти бесконечные доказательства счастья в
любви, бесконечные рассуждения о
любви. И хочется напомнить Толстому то, что сказал еще Николенька Иртеньев: «жалкая, ничтожная пружина моральной деятельности — ум человека!» И хочется спросить: неужели евангелие выиграло бы в силе, если бы
было написано не в четырех «брошюрах», а в сотне?
«
Любовь не
есть вывод разума, а
есть сама радостная деятельность жизни, которая со всех сторон окружает нас… Люди грубыми руками ухватывают росток
любви и кричат: «вот он, мы нашли его, мы теперь знаем его, взрастим его.
Любовь,
любовь! высшее чувство, вот оно!» И люди начинают пересаживать его, исправлять его и захватывают, заминают его так, что росток умирает, не расцветши, и те же или другие люди говорят: все это вздор, пустяки, сентиментальность».
Может
быть, как раз один из недостатков «Войны и мира», что в действительности в человеке гораздо больше звериной
любви к крови, гораздо меньше священного трепета перед нею, чем мы видим в романе.
Черная, гладкая, блестящая головка, белое платье со складками, девственно охватывающее ее стройный стан и невысокую грудь, и этот румянец, и эти нежные глаза, и во всем ее существе две главные черты: чистота девственности
любви не только к нему, — он знал это, — но
любви ко всем и ко всему не только хорошему, что
есть в мире, но и к тому нищему, с которым она поцеловалась.
Он знал, что в ней
была эта
любовь, потому что он в себе в эту ночь сознавал ее, и сознавал, что в этой
любви он сливался с нею в одно».
«Бурая кобылка остановилась гордо, несколько на бок, подняла голову, встряхнулась и заржала сладким, нежным и протяжным голосом. В нем
было и желание, и обещание
любви, и грусть по ней.
Прежде и после всего
любовь для Толстого
есть таинство жизни, служащее «обновлению и созиданию лица земли».
«Кити теперь ясно сознавала зарождение в себе нового чувства
любви к будущему, отчасти для нее уже настоящему ребенку и с наслаждением прислушивалась к этому чувству. Он теперь уж не
был вполне частью ее, а иногда жил и своею, не зависимою от нее жизнью. Часто ей бывало больно от этого, но вместе с тем хотелось смеяться от странной новой радости».
И можно
было бы девочек знакомить по Толстому с серьезною и строгою тайною
любви.
Был ли это подвиг
любви, который она совершила для своего мужа, та ли
любовь, которую она пережила к детям, когда они
были малы,
была ли это тяжелая потеря или это
была особенность ее характера, — только всякий, взглянув на эту женщину, должен
был понять, что от нее ждать нечего, что она уже давно когда-то положила всю себя в жизнь, и что ничего от нее не осталось.
Ясно заранее, что такое
будет между ними
любовь.
— Я несчастлива? — сказала Анна, с восторженною улыбкою
любви глядя на Вронского. — Я, как голодный человек, которому дали
есть. Может
быть, ему холодно, и платье у него разорвано, и стыдно ему, но он не несчастлив. Я несчастлива? Нет, вот мое счастье»…
Молодая девушка «вышла замуж за человека, который
был на двадцать лет старше ее, — вышла замуж без
любви или не зная
любви».
Без
любви протекли и все восемь лет их брачной жизни. «Любит? — с насмешкою думает Анна. — Разве он может любить? Если бы он не слыхал, что бывает
любовь, он никогда бы не употреблял этого слова. Он и не знает, что такое
любовь. Они не видят, что я видела. Они не знают, как он восемь лет душил мою жизнь, душил все, что
было во мне живого, — что он ни разу не подумал о том, что я живая женщина, которой нужна
любовь. Не знают, как на каждом шагу он оскорблял меня и оставался доволен собой».
У Анны
есть сын Сережа. В него она пытается вложить весь запас женской силы, которым ее наделила природа. Она пытается стать только матерью, — единственное, что для нее осталось. Но мать и жена неразъединимо слиты в женщине. Жажда
любви не может
быть возмещена материнством. Анна только обманывает себя. «Роль матери, живущей для сына, — замечает Толстой, — роль, которую она взяла на себя в последние годы,
была отчасти искрення, хотя и много преувеличена».
На московском балу, где зарождается
любовь Анны к Вронскому, покинутая Кити приглядывается к Анне: «Анна
была прелестна в своем черном платье, прелестны
были ее полные руки с браслетами, прелестна твердая шея с ниткой жемчуга, прелестно это красивое лицо в своем оживлении, но
было что-то ужасное и жестокое в ее прелести».
«Для меня одно и одно — это твоя
любовь. Если она моя, то я чувствую себя так высоко, так твердо, что ничто не может
быть для меня унизительным. Я горда своим положением, потому что… горда тем… горда… — Она не договорила, чем она
была горда. Слезы стыда и отчаяния задушили ее голос».
О, если бы Анна действительно
была горда!..
Будь она горда, уважай она свою
любовь, — и она чувствовала бы себя «высоко и твердо», и понимала бы, что нельзя эту
любовь волочить по грязи. Нет, она не горда. А гордости понадобится еще много, очень много.
Может
быть, это еще возможно. Но, во всяком случае, после всего, чем они так унизили и загадили свою
любовь, для этого теперь требуется много, очень много силы и «гордости».
Объяснение с Вронским после театра. Слезы, жадное впивание в себя уверений в
любви, «которые ему казались так пошлы, что ему совестно
было выговаривать их». И, совершенно примиренные, они уехали в деревню.
Вронские живут в деревне. Долли приезжает проведать их. Она поражена «тою временною красотой, которая только в минуты
любви бывает в женщинах, и которую она застала теперь на лице Анны. Все в ней
было особенно привлекательно; и, казалось, она сама знала это и радовалась этому».
Анна не хочет развода!.. Почему? Ведь казалось бы, как все хорошо устраивается; они поженятся, Анна восстановит свое положение в свете — и
будет прекрасный брак, основанный на
любви.
« — Подумай, у меня выбор из двух: или
быть беременною, то
есть больною, или
быть другом, товарищем своего мужа, все равно мужа… Ты пойми, я не жена; он любит меня до тех пор, пока любит. И что же, чем же я поддержу его
любовь? Вот этим?
И в наизаконнейшем браке они с Вронским
будут теми же любовниками, та же между ними
будет внешняя
любовь, где самым важным остается чувственное наслаждение, красота, «круглые колени» и «выпуклые бедра», та темная арцыбашевщина, которая в самой себе несет гибель, взаимную ненависть и разъединение.
Анна чувствует это и бессознательно противится браку; тогда уж нельзя
будет себя обманывать, банкротство их
любви станет очевидным.
«Бессознательно в это последнее время в отношении ко всем молодым мужчинам Анна делала все возможное, чтоб возбудить в них чувство
любви к себе». Она старается вскружить голову Левину. Прощаясь, удерживает его за руку и глядит ему в глаза притягивающим взглядом. Сообщает Кити, «очевидно, с дурным намерением», что Левин
был у нее и очень ей понравился.
«Смерть, как единственное средство восстановить в его сердце
любовь к ней, наказать его и одержать победу в той борьбе, которую поселившийся в ее сердце злой дух вел с ним, ясно и живо представилась ей. С наслаждением стала она думать о том, как он
будет мучиться, раскаиваться и любить ее память».
Без
любви она отдавала Каренину то, что светлым и радостно-чистым может
быть только при
любви, без
любви же превращается в грязь, ложь и позор.
Анна ушла только в
любовь, стала духовно-бездетною «любовницею», как раньше
была только матерью.
В отношении Толстого к своему роману замечается та же рассудочная узость и мертвенность, как в его отношении, например, к «Крейцеровой сонате». Каждая строка «Сонаты» кричит о глубоком и легкомысленном поругании человеком серьезного и светлого таинства
любви. Сам же Толстой уверен, что показал в «Сонате» как раз противоположное — что сама
любовь есть «унизительное для человека животное состояние»,
есть его «падение».
Сам судья человеческий должен знать о себе, что весы и мера в руках его
будут нелепостью, если сам он не преклонится перед законом неразрешимой еще тайны и не прибегнет к единственному выходу — к милосердию и
любви.
Даже
любовь к приятной девице Прасковье Федоровне — и в ней, оказывается,
было зерно чего-то истинно хорошего!