В средоточии земли, в центре мира, — в Дельфах, — стоял великий храм. Он был посвящен двум богам — Аполлону и Дионису. На переднем его фронтоне был изображен Аполлон со свитою муз, на заднем — Дионис среди мэнад. Служение обоим богам не было одновременным: в одну часть года прославляли Аполлона, в другую Диониса. Как же распределялся год между
богом счастья и силы, с одной стороны, богом страданья и избытка сил, с другой?
Неточные совпадения
В душе человеческой лежит дьявол. Великое
счастье для жизни, что его удерживает в душевных глубинах тяжелая крышка, которой название —
бог.
И,
бог знает, отчего, никогда не узнают этого и никогда не дадут друг другу того
счастья, которое так легко могут дать и которого им так хочется».
— Слава
богу, — проговорил раненый, не чувствуя, как слезы текли по его щекам. Мысль о брате мелькнула на мгновение в его голове. — «Дай
бог ему такое же
счастье», — подумал он».
Кого?
Бога?.. Как тут неважно слово в сравнении с ощущением той жизни, всеединства и
счастья, которые слово это старается охватить!
Ее требовал от человека прекраснейший из эллинских
богов, действенный, солнечно-светлый Аполлон,
бог жизни и
счастья.
На далеком Севере, где царит вечный день, лежала страна счастливых людей гиперборейцев. Царем этого «священного племени» был Аполлон, и туда, в гиперборейский край, улетал он на крыльях лебедей на зиму, — на время суровой зимы, когда тяжело приходится людям, когда не в силах они быть счастливыми и
счастьем своим быть достойными светлого
бога.
Самое высокое и самое прекрасное, чем может человек прославить
бога, что он должен нести ему, — это собственная радость и
счастье. Вот — основное положение аполлоновой религии. И чисто аполлоновскую, для нас такую чуждую мысль высказывает один поздний греческий писатель, географ Страбон, говоря так: «Хотя верно сказано, что люди тогда наиболее подражают
богам, когда совершают добрые дела, но еще правильнее было бы сказать, что люди наиболее уподобляются
богам, когда они счастливы».
И если сила почитания загадочного
бога все же не ослабевала, а даже усиливалась, то причину этого теперь следует видеть в другом: за изменчивого в своих настроениях, страдающего от жизни
бога жадно ухватилась душа человека, потому что
бог этот отображал существо собственной души человеческой — растерзанной, неустойчивой, неспособной на прочное
счастье, не умеющей жить собственными своими силами.
Аполлон в негодовании отшатнется от этой мертвой мудрости; он скажет: до чего же должна быть сокрушена воля, сила и стойкость человека, чтобы он смог принять такое единство мира и такое его оправдание! Но не увидит трагический человек негодования, сверкнувшего в глазах
бога жизни и
счастья. Повергшись ниц перед своим страдающим
богом, он благоговейно присоединит свой голос к хору эсхилова «Агамемнона...
Но все ярче в этом мраке начинало светиться лучезарное лицо
бога жизни и
счастья. Каждую минуту имя его, казалось бы, могло быть названо. Ницше уже говорит о себе: «Мы, гиперборейцы»… Профессор классической филологии, он, конечно, хорошо знал, что над счастливыми гиперборейцами безраздельно царит Аполлон, что Дионису делать у них нечего.
Пойманный лесной
бог Силен хохочет в лицо смущенному царю Мидасу и открывает ему сокровеннейшую истину жизни: высшее
счастье для человека было бы не родиться, не быть вовсе, быть ничем; второе же, что ему остается, — как можно скорее умереть.
Ты видишь, как приветливо над нами
Огнями звезд горят ночные небеса?
Не зеркало ль моим глазам твои глаза?
Не все ли это рвется и теснится
И в голову, и в сердце, милый друг,
И в тайне вечной движется, стремится
Невидимо и видимо вокруг?
Пусть этим всем исполнится твой дух,
И если ощутишь ты в чувстве том глубоком
Блаженство, — о! тогда его ты назови
Как хочешь: пламенем любви,
Душою,
счастьем, жизнью,
богом, —
Для этого названья нет:
Все — чувство. Имя — звук и дым…
А назвать ли это ощущение
счастьем, назвать ли жизнью, назвать ли
богом — не все ли равно?
Может ли он, как Фауст, сказать об них: «Чувство — все; а назовешь ли ты его
богом или
счастьем, — безразлично».
Полною глубокого и волнующего смысла представляется нам эта надпись, вырезанная на храме
бога жизни и
счастья.
— Знаешь, Климчик, у меня — успех! Успех и успех! — с удивлением и как будто даже со страхом повторила она. — И все — Алина, дай ей
бог счастья, она ставит меня на ноги! Многому она и Лютов научили меня. «Ну, говорит, довольно, Дунька, поезжай в провинцию за хорошими рецензиями». Сама она — не талантливая, но — все понимает, все до последней тютельки, — как одеться и раздеться. Любит талант, за талантливость и с Лютовым живет.
Неточные совпадения
Как он, она была одета // Всегда по моде и к лицу; // Но, не спросясь ее совета, // Девицу повезли к венцу. // И, чтоб ее рассеять горе, // Разумный муж уехал вскоре // В свою деревню, где она, //
Бог знает кем окружена, // Рвалась и плакала сначала, // С супругом чуть не развелась; // Потом хозяйством занялась, // Привыкла и довольна стала. // Привычка свыше нам дана: // Замена
счастию она.
— И на что бы трогать? Пусть бы, собака, бранился! То уже такой народ, что не может не браниться! Ох, вей мир, какое
счастие посылает
бог людям! Сто червонцев за то только, что прогнал нас! А наш брат: ему и пейсики оборвут, и из морды сделают такое, что и глядеть не можно, а никто не даст ста червонных. О, Боже мой! Боже милосердый!
— Ради
Бога… один поцелуй, в залог невыразимого
счастья, — прошептал он, как в бреду.
— Послали в Клин нарочного, // Всю истину доведали, — // Филиппушку спасли. // Елена Александровна // Ко мне его, голубчика, // Сама — дай
Бог ей
счастие! // За ручку подвела. // Добра была, умна была,
Пришел какой-то пасмурный // Мужик с скулой свороченной, // Направо все глядит: // — Хожу я за медведями. // И
счастье мне великое: // Троих моих товарищей // Сломали мишуки, // А я живу,
Бог милостив!