«Друг мой, — сказал Версилов грустно, — я часто говорил Софье Андреевне в начале соединения нашего, впрочем, и в начале, и в середине, и в конце: «Милая, я тебя мучаю и замучаю, и мне не жалко, пока ты передо мною, а ведь умри ты, и я знаю, что уморю себя казнью».
«Красота везде неизреченная, — умиленно говорит старец Макар Иванович. — Травка растет, — расти, травка божия! птичка поет, — пой, птичка божия; ребеночек у женщины на руках пискнул, — господь с тобой, маленький человечек; расти на счастье, младенчик!.. Хорошо на свете, милый!»
Ужин у князя Василия Курагина. Влюбленные Пьер и Элен сидят рядом. «Старая княгиня, предлагая с грустным вздохом вина своей соседке и сердито взглянув на дочь, этим вздохом как будто говорила: «да, теперь нам с вами ничего больше не осталось, как пить сладкое вино, моя милая, теперь время этой молодежи быть так дерзко, вызывающе-счастливой». «И что за глупость все то, что я рассказываю, как будто это меня интересует, — думал дипломат, взглядывая на счастливые лица любовников: — Вот это счастье!»
«Как детям в веселом духе хочется хохотать, они не умеют придумать, чему бы хохотать, и хохочут без всякого предлога, потому что им весело, так эта милая молодежь жертвует собой.
Но ведь эта «милая молодежь» занимается не только записыванием карточек. Она в действительности делала и делает то дело, о котором говорит Толстой, — и делает именно так, «как детям в веселом духе хочется хохотать». И не только «милая молодежь».
Она по-детски рыдает и целует мальчика, впивая «милый, сонный запах и теплоту, которые бывают только у детей», и твердит: «милый, милый Кутик!» — и бежит, заслышав шаги Каренина.
Гнедко мотает головой и фыркает, точно он и в самом деле понимает. И кто-нибудь непременно тут же вынесет ему хлеба с солью. Гнедко ест и опять закивает головою, точно приговаривает: «Знаю я тебя, знаю! И я милая лошадка, и ты хороший человек!»
И много есть животных — собака Шарик, гордый орел с подбитым крылом. Гуси выстраиваются на правом фланге арестантов и торжественно шествуют вместе с ними на работы. Милый козел Васька бодается с лезгином Бабаем и ловким ударом сшибает его с крыльца.
Помимо воли художника, в милом ему Левине проступает отталкивающий кулак-мещанин, поэзия его жизни с Кити, как сальными пятнами, загаживается мещанством.
Милый Зевс! Удивляюсь тебе; всему ты владыка, Все почитают тебя, сила твоя велика, Взорам открыты твоим помышленья и души людские, Высшею властью над всем ты обладаешь, о, царь! Как же, Кронид, допускает душа твоя, чтоб нечестивцы Участь имели одну с тем, кто по правде живет, Чтобы равны тебе были разумный душой и надменный, В несправедливых делах жизнь проводящий свою? Кто же, о кто же из смертных, взирая на все это, сможет Вечных богов почитать?
Не уйти никуда от несчётных скорбей: Ходит всюду болезнь, люди в страхе немом, О спасенье не думая, гибнут. Благодатных плодов не приносит земля, Жены в муках кричат и не могут родить… Раздаются мрачные Песни похоронные. Ты приди, помилуй нас, Защити от гибели, О, Тучегонителя Золотая дочь!
Прямо непонятно, как Ницше, так всегда настаивавший на аморальном существе жизни, не хотел видеть, что одною из центральнейших проблем милой ему трагедии была как раз проблема «нравственного миропорядка» — нелепейшая из всех проблем, какие когда-либо ставило себе упадочное человечество.
Ты видишь, как приветливо над нами Огнями звезд горят ночные небеса? Не зеркало ль моим глазам твои глаза? Не все ли это рвется и теснится И в голову, и в сердце, милый друг, И в тайне вечной движется, стремится Невидимо и видимо вокруг? Пусть этим всем исполнится твой дух, И если ощутишь ты в чувстве том глубоком Блаженство, — о! тогда его ты назови Как хочешь: пламенем любви, Душою, счастьем, жизнью, богом, — Для этого названья нет: Все — чувство. Имя — звук и дым…
Если же мы все еще не понимаем спасительности и, главное, возвышенности указуемого пути, то послушаем Дмитрия Карамазова. Он понял и объяснит нам это с тою нелепо-голою, невыразимо-милою откровенностью, которая для него так характерна.
Дома в ту пору без дела Злая мачеха сидела Перед зеркальцем своим И беседовала с ним, Говоря: «Я ль всех милее, Всех румяней и белее?» И услышала в ответ: «Ты прекрасна, слова нет, Но царевна всё ж милее, Всё румяней и белее».