«Я удивлялся нашей ненависти друг к другу. А ведь это и не могло быть иначе. Эта ненависть была не что иное, как ненависть взаимная сообщников преступления… Как же не преступление, когда она, бедная, забеременела в первый же месяц, а наша свиная связь продолжалась. Вы думаете, что я отступаю от рассказа? Нисколько! Это я все рассказываю вам, как я убил жену. Дурачье! Думают, что я убил ее тогда, ножом, 5 октября. Я не тогда убил ее, а гораздо раньше. Так точно, как они все теперь убивают, все, все…»
— Не верю я докторам, — шептал он Теркину на ухо. — Они дурачье, олухи, шарлатаны. Толкуют: невропатия, астма какая-то. А я вижу, что она себя опоила чем-то. И не сразу… а, может, каждый день подсыпает себе в их лекарства.
Дело молодое, жалко время упускать, а господин мэр, ну, супруг ваш, говорю, уже мышей-то не ловит, так сказать, – тут рассказчика прервал громкий хохот, – вот же вы какое дурачьё недоверчивое…
Порой сплетни раздражали, бывало, даже злили, когда необразованное дурачьё выдумывало, чего и вовсе быть не может, но сказок за прошедшие десять лет было столько, что старые забывали, как только рождались новые.
Впрочем, для него это было всего лишь его сутью, а вот дурачьё побаивались, хоть и бегали к нему за помощью.
Дело молодое, жалко время упускать, а господин мэр, ну, супруг ваш, говорю, уже мышей-то не ловит, так сказать, – тут рассказчика прервал громкий хохот, – вот же вы какое дурачьё недоверчивое…
Порой сплетни раздражали, бывало, даже злили, когда необразованное дурачьё выдумывало, чего и вовсе быть не может, но сказок за прошедшие десять лет было столько, что старые забывали, как только рождались новые.