Неточные совпадения
Эти все разговоры — так, введение только. Потом мы остаемся
в своей компании — Люба,
Катя, Наташа, я, — и с нами неизменно Екатерина Матвеевна, тетя
Катя, сестра Марии Матвеевны, с черными смеющимися про себя
глазами, очень разговорчивая. Ей не скучно с нами, она все время связывает нас разговором, когда мы не можем его найти. Как теперь догадываюсь, — конечно, она неизменно с нами потому, что нельзя девочек оставлять наедине с мальчиком, но тогда я этого не соображал.
Зато иногда, — ох, редко, редко! — судьба бывала ко мне милостива. Я сталкивался с Конопацкими
в гуще выходящего потока, увильнуть никуда нельзя было. Екатерина Матвеевна, смеясь черными
глазами, заговаривала со мною.
Катя, краснея, протягивала руку. И я шел с ними уж до самого их дома, и они приглашали зайти; я отнекивался, но
в конце концов заходил. И уходил поздно вечером, пьяный от счастья, с запасом радости и мечтаний на многие недели.
Запах передней крепко остался у меня
в памяти, с нею связаны особенно радостные воспоминания. Когда я уходил, мы всегда долго стояли
в передней, —
в ней так хорошо говорилось перед уходом, так интимно и свободно; и так лукаво глядели милые, смеющиеся
глаза Кати! И так приветно сверкали влюбленные девичьи улыбки! Милая передняя — просторная, с деревянными вешалками и с этим удивительно приятным, характерным запахом.
А мама
в это время, под хлещущим дождем, стояла
в темных полях над рекою и поджидала милого своего сынка. Мама думалась, и девушки-сестры, и
Катя Конопацкая. Как я теперь увижу ее, как буду смотреть
в ее милые, чистые
глаза? И быстрый говорок погано отстукивал
в голове мутившейся от похмелья...
Неточные совпадения
— Я не люблю Гейне, — заговорила
Катя, указывая
глазами на книгу, которую Аркадий держал
в руках, — ни когда он смеется, ни когда он плачет: я его люблю, когда он задумчив и грустит.
Тетушка Анны Сергеевны, княжна Х……я, худенькая и маленькая женщина с сжатым
в кулачок лицом и неподвижными злыми
глазами под седою накладкой, вошла и, едва поклонившись гостям, опустилась
в широкое бархатное кресло, на которое никто, кроме ее, не имел права садиться.
Катя поставила ей скамейку под ноги: старуха не поблагодарила ее, даже не взглянула на нее, только пошевелила руками под желтою шалью, покрывавшею почти все ее тщедушное тело. Княжна любила желтый цвет: у ней и на чепце были ярко-желтые ленты.
— Да, — повторила
Катя, и
в этот раз он ее понял. Он схватил ее большие прекрасные руки и, задыхаясь от восторга, прижал их к своему сердцу. Он едва стоял на ногах и только твердил: «
Катя,
Катя…», а она как-то невинно заплакала, сама тихо смеясь своим слезам. Кто не видал таких слез
в глазах любимого существа, тот еще не испытал, до какой степени, замирая весь от благодарности и от стыда, может быть счастлив на земле человек.
Пара темно-бронзовых, монументально крупных лошадей важно
катила солидное ландо:
в нем — старуха
в черном шелке,
в черных кружевах на седовласой голове, с длинным, сухим лицом; голову она держала прямо, надменно, серенькие пятна
глаз смотрели
в широкую синюю спину кучера, рука
в перчатке держала золотой лорнет. Рядом с нею благодушно улыбалась, кивая головою, толстая дама, против них два мальчика, тоже неподвижные и безличные, точно куклы.
— Любовь прошла, Митя! — начала опять
Катя, — но дорого до боли мне то, что прошло. Это узнай навек. Но теперь, на одну минутку, пусть будет то, что могло бы быть, — с искривленною улыбкой пролепетала она, опять радостно смотря ему
в глаза. — И ты теперь любишь другую, и я другого люблю, а все-таки тебя вечно буду любить, а ты меня, знал ли ты это? Слышишь, люби меня, всю твою жизнь люби! — воскликнула она с каким-то почти угрожающим дрожанием
в голосе.