Неточные совпадения
Папа относился к дедушке с глубокою почтительностью
и нежною благодарностью. Когда дедушка приезжал к нам, — вдруг он, а не папа, становился главным лицом
и хозяином всего нашего дома. Маленький я был тогда, но
и я чувствовал, Что в дом наш вместе с дедушкою входил странный, старый, умирающий
мир, от которого мы уже ушли далеко вперед.
Меня удивил вопрос,
и вдруг я почувствовал, что Петр Степанович живет в каком-то совсем другом, чуждом
мире, жестоком
и грубом;
и его лицо показалось мне вульгарным
и непочтенным. Я ответил...
И казнишь под подошвой за его вредную для
мира деятельность.
— Когда Каин убил Авеля, это было ночью. Никто в
мире ничего не видал, видал только месяц.
И на нем отпечаталось, как Каин убивает Авеля.
Карточки Машиной мне не пришлось получить. Но у меня были ее волосы: через Юлю мы обменялись с нею волосами.
И до сих пор не могу определить, что в этой моей любви было начитанного
и что подлинного. Но знаю, когда я в честь Маши прыгал с беседки, в душе был сверкающий восторг, смеявшийся над опасностью;
и когда я открывал аптечную коробочку с картинкой
и смотрел на хранившуюся в ней прядь каштановых волос, —
мир становился для меня значительнее
и поэтичнее.
Герасим — стройный парень, высокий
и широкоплечий, с мелким веснущатым лицом; волосы в скобку, прямые, совсем невьющиеся; на губах
и подбородке — еле заметный пушок, а ему уж за двадцать лет. Очень силен
и держится прямо, как солдат. Он из дальнего уезда, из очень бедной Деревни. Ходит в лаптях
и мечтает купить сапоги. Весь он для меня, со своими взглядами, привычками, — человек из нового, незнакомого мне
мира, в который когда заглянешь — стыдно становится,
и не веришь глазам, что это возможно.
Что здесь в душе сняло,
И в
мире том останется со мною.
Слава в вышних богу,
И на земли
мир,
В человецех благоволение
Хвалим тя, благословим тя,
Кланяемтися, славословим тя…
Под старость у меня у самого постепенно появилась нелюбовь к мясу
и даже больше: вообще неохота к вкусной, разнообразной пище
и особенное отвращение к тяжелой праздничной сытости. Если бы я был верующим человеком, я был бы убежден, что это я начинаю думать о душе, о боге, об отходе от
мира. Но теперь скажу: ничего такого нет. Просто потребность в какой-то телесной гармоничности.
Я дорожу своей старостью
и не променяю ее ни на какие блага
мира».
Возьмем ли мы серенады средних веков (см. серенаду Дон-Жуана в драме графа Ал. К. Толстого «Дон-Жуан»), возьмем ли любовные стихотворения современных поэтов, — везде видно одно
и то же: всякий свою деву называет прекраснейшей в
мире.
При каждом появлении ее на сцене мы бешено хлопали ей, я с восторгом вглядывался в ее милое, чистое лицо
и хохотал в душе, представляя себе натянутый нос цесаревича, принужденного убедиться, что
и ему не все в
мире доступно.
Пускай она заколосится пышно
И целый
мир накормит новым хлебом...
Идеалом
и носителем подлинной народной правды признавался мужичок-солдат Платон Каратаев из „Войны
и мира“.
Видит в больничном саду распустившийся цветок красного мака
и решает, что в этот яркий красный цветок собралось все зло
мира.
Мир, видите ли, устанет от чрезмерности мук, захлебнется в крови, утомится борьбой —
и по этой причине обратится к любви. Вот чем можно было обосновать надежду…
А оно просачивалось повсюду.
И даже молодежь «Русского богатства» оказалась зараженною. Помню встречу нового 1896 года в редакции «Русского богатства». Было весело
и хорошо. Певец
Миров чудесно пел. Часто воспоминания неразрывно связываются с каким-нибудь мотивом. У меня тот вечер связан в памяти с романсом, который он, между прочим, пел...
«
Мир божий» отказался поместить рассказ,
и секретарь редакции, Ангел Иванович Богданович, откровенно сознался мне, что напечатать рассказ они боятся: он, несомненно, вызовет большую полемику —
и обратит на их журнал внимание цензуры.
Как раз в это время в «
Мире божьем» был перепечатан отрывок из курьезной статейки Зинаиды Венгеровой в каком-то иностранном журнале, — статейки, посвященной обзору русской литературы за истекающий год. Венгерова сообщала, что в беллетристике «старого» направления представителем марксистского течения является М. Горький, народнического — В. Вересаев, «воспевающий страдания мужичка
и блага крестьянской общины».
Дело Веры Засулич вызвало огромную сенсацию
и прославило ее на весь
мир.
Радикальный публицист Н. Я. Николадзе передал ему для сообщения исполнительному комитету ошеломляющее предложение русского правительства, сделанное через министра императорского двора графа Воронцова-Дашкова: правительство утомлено борьбою с «Народной Волей»
и жаждет
мира.
Отверженный, гонимый, без приюта,
Давно в пустыне
мира он блуждал,
Век протекал за веком, как минута,
Отступник смерти никогда не знал.
И на вопрос созвездий изумленных,
Кто осудил его навеки жить,
Шептал: «Из всех врачей, мной оскорбленных,
Никто не захотел меня лечить...
Я выступил в нашем издательстве с программой, которую в двух словах можно было охарактеризовать так: утверждение жизни. Этим приблизительно все уже сказано: в сборниках наших не должно найти место даже самое талантливое произведение, если оно идет против жизни, против необходимости борьбы за лучшую жизнь, за перенесение центра тяжести в потусторонний
мир, за отрицание красоты
и значительности жизни.
Какой бы огромный эффект на весь
мир получился, если бы эта интеллигенция, вместо того, чтобы требовать себе Константинополя
и разных других лакомых кусочков, заявила бы во всеуслышание: конец войне! никаких аннексий, никаких контрибуций!
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы //
И заиграет яркий день; // А я, быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, //
И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет
мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной //
И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
И так они старели оба. //
И отворились наконец // Перед супругом двери гроба, //
И новый он приял венец. // Он умер в час перед обедом, // Оплаканный своим соседом, // Детьми
и верною женой // Чистосердечней, чем иной. // Он был простой
и добрый барин, //
И там, где прах его лежит, // Надгробный памятник гласит: // Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, // Господний раб
и бригадир, // Под камнем сим вкушает
мир.
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, //
И ум, еще в сужденьях зыбкой, //
И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать //
И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; //
И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит
мира совершенству; // Простим горячке юных лет //
И юный жар
и юный бред.
Но я отстал от их союза //
И вдаль бежал… Она за мной. // Как часто ласковая муза // Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со мной скакала на коне! // Как часто по брегам Тавриды // Она меня во мгле ночной // Водила слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу
миров.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство // В нем не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может быть, одно
и то же) // Его честили так
и сяк. // Врагов имеет в
мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.