Неточные совпадения
Вечером, после ужина, мы стояли
в зале у открытого окна — Маша, Оля и я. Над черными липами сиял
полный месяц. Что-то вдруг случилось с утра, — стало легко, просто, вдруг все, что мы говорили, стало особенным, значительным и поэтичным. Я прямо и просто смотрел
в глаза Маше,
голоса наши ласково и дружески разговаривали друг с другом помимо слов, которые произносили. Маша важно рассказывала...
Как-то обедал я у него. После обеда пошли
в сад, бывший при доме. Бросались снежками, расчищали лопатами дорожки от снега. Потом разговорились. Месяца два назад началась японская война. Говорили мы о безумии начатой войны, о чудовищных наших неурядицах, о бездарности наместника на Дальнем Востоке, адмирала Алексеева. Были серые зимние сумерки,
полные снежимой тишины. Вдруг из-за забора раздался громкий ядовитый
голос...
После этого он запил. Пил непрерывно, жутко было глядеть. Посетил его провинциальный русский актер, бритый, с веселым,
полным голосом. Рассказал, что играл главную роль
в его «Жизни человека», о горячем приеме, какой публика оказала пьесе. Андреев жадно расспрашивал, радовался.
Неточные совпадения
Между тем псы заливались всеми возможными
голосами: один, забросивши вверх голову, выводил так протяжно и с таким старанием, как будто за это получал бог знает какое жалованье; другой отхватывал наскоро, как пономарь; промеж них звенел, как почтовый звонок, неугомонный дискант, вероятно молодого щенка, и все это, наконец, повершал бас, может быть, старик, наделенный дюжею собачьей натурой, потому что хрипел, как хрипит певческий контрабас, когда концерт
в полном разливе: тенора поднимаются на цыпочки от сильного желания вывести высокую ноту, и все, что ни есть, порывается кверху, закидывая голову, а он один, засунувши небритый подбородок
в галстук, присев и опустившись почти до земли, пропускает оттуда свою ноту, от которой трясутся и дребезжат стекла.
— Кто идет? — закричало несколько
голосов; и Тарас увидел порядочное количество гайдуков
в полном вооружении. — Нам никого не велено пускать.
Сначала слышался только ее смущенный шепот, но по мере того, как она говорила,
голос ее становился явственнее и свободнее; от шепота он перешел
в полутон, потом возвысился до
полных грудных нот. Кончила она покойно, как будто пересказывала чужую историю.
Когда я услыхал этот
голос, увидал ее дрожащие губы и глаза,
полные слез, я забыл про все и мне так стало грустно, больно и страшно, что хотелось бы лучше убежать, чем прощаться с нею. Я понял
в эту минуту, что, обнимая отца, она уже прощалась с нами.
— Ну — что ж? Значит, вы — анархист, — пренебрежительно сказал его оппонент, Алексей Гогин; такой же щеголь, каким был восемь лет тому назад, он сохранил веселый блеск быстрых глаз, но теперь
в блеске этом было нечто надменное, ироническое, его красивый мягкий
голос звучал самодовольно, решительно. Гогин заметно
пополнел, и красиво прихмуренные брови делали холеное лицо его как-то особенно значительным.